Александр часто выражал веру в конституцию, и мирный процесс 1814–1815 годов давал ему возможность опробовать ее в различных странах, а не только в его собственной. Он всегда интересовался судьбой Швейцарии, родины его учителя Лагарпа. В 1814 году он послал Иоанниса Каподистрию, уроженца о. Корфу, попытаться разрешить сложности введения федеральной конституции в Швейцарии после отступления французов, чего тот и добился, несмотря на многие трудности, ко времени мирной конференции. (Александр писал Лагарпу в январе 1814 года о Каподистрии, что «он пришел с Корфу, и, тем не менее, республиканец; и что заставило меня выбрать его — знание его принципов»)[155]. Александр, однако, не поддержал самостоятельности Ионических островов, на что надеялся Каподистрия; они были переданы под британский протекторат. Германские государства видели в Александре своего защитника, но царь, хотя и проявлял некоторый интерес к их территориальному и конституционному обустройству, в основном был поглощен созданием центральноевропейского барьера вокруг Франции, что не должно было причинить слишком больших неприятностей существующим государствам. Он хотел, инструктировал он графа Карла Нессельроде, его министра иностранных дел с августа 1814 года, «оставаться верным простым принципам и оставлять неустроенных дел как можно меньше»[156]. После многих незначительных территориальных переделов новая Германская Конфедерация была образована в составе 38 государств (до войны в ней было более 300 государств) с Федеральным Собранием во Франкфурте.
Устройство дел на востоке требовало гораздо большего времени из-за польского вопроса. У России не было причин проявлять великодушие. В 1812 году Наполеон надеялся, что польское и литовское дворянство в Российской империи перейдет на сторону Франции. Хотя в сколько-нибудь значительной степени этого не случилось, примерно 100 000 поляков из герцогства Варшавского участвовали во вторжении в Россию. Многие из них ставили целью восстановление Польши, которая включила бы, наконец, земли, полученные Россией в результате разделов, и, возможно, поглотила бы часть Украины (Малороссии). Общее восприятие поведения польских войск в России (российские мемуаристы постоянно возлагают вину за большую часть жестокостей в западной России скорее на поляков, чем на французов или другие национальности в пестрой наполеоновской армии) еще более настраивало российское общественное мнение против поляков.
Заявления Александра о поляках оставались примирительными. Накануне вторжения он писал Чарторыскому, спрашивая, когда было бы наиболее приемлемо снова поднять вопрос о восстановлении Польши, и теперь не видел причин менять свои намерения. В январе 1813 года он снова уверял Чарторыского: «Месть — чувство мне незнакомое»[157]. Александр издал в Вильне манифест, прощающий поляков за действия против него. Позднее он освободил польских военнопленных в России и дал польской армии во Франции безопасный проход для возвращения домой. В мае 1814 года он писал Тадеушу Костюшко (который возглавлял восстание поляков против Екатерины II в 1794 году после второго раздела Польши):
Мои лучшие желания исполнены. С помощью Всемогущего я надеюсь осуществить восстановление смелой и порядочной нации, к которой Вы принадлежите… Еще немного времени и мудрой политики, и поляки вернут свое истинное имя, а я буду иметь удовольствие убедить их в там, что человек, которого они считали своим врагом, забыв прошлое, исполнил все их чаяния. Как бы меня обрадовало, Генерал, Ваше участие в столь полезном труде![158]
Позднее, в Париже, Александр провел с Костюшко несколько бесед, в которых ставил вопрос о возможности возвращения Польше земель, потерянных при разделах. В то же время он вел разговор с С. А. Поццо ди Борджо (сардинец, на российской службе с 1805 года) и снова о том, что по отношению к Польше была допущена великая несправедливость, которую необходимо исправить, восстановив страну, включая земли, входящие в Россию (с чем его собеседник не соглашался). С другой стороны, он счел предложение Чарторыского о расширенном Польском королевстве под управлением брата царя Михаила преждевременным. Он также информировал Чарторыского, противореча своим заявлениям Костюшко и Поццо ди Борджо, что считает земли, полученные в результате разделов, неотъемлемыми от России. Не удивительно, что Чарторыский остался в неведении об истинных взглядах Александра на Польшу. В июне 1813 года он сообщал по этому поводу Рейхенбаху, что было «невозможно определить, искренен ли он, или лукавит; существует достаточно причин предполагать последнее»[159].
155
C. M. Woodhouse,
156
Enno E. Kraehe,