Проблема для Александра, однако, состояла в том, что законная власть, которой он должен был бросить вызов, принадлежала оттоманскому правительству. Летом 1821 года он рассмотрел возможность российских односторонних военных действий против турок. Он также обратился к Франции с предварительными предложениями о союзе, который привел бы к разделу европейцами Турции. Но в то же самое время он уверял ля Феррона: «Я не имею и никогда не имел других намерений, кроме сохранения и поддержания мира: это мой лозунг, во имя которого я готов жертвовать всей славой»[189]. Прошлым летом Александр окончательно отказался действовать в одиночку и начал поиски возможности коллективных действий («Это очень сложное дело и, я повторяю, Европе удастся выпутаться только в том случае, если она останется объединенной», — писал он ля Феррону)[190]. Это свидетельствовало об ослаблении влияния Каподистрии при дворе; он отметил с некоторой горечью, что Александр пожертвовал российскими интересами ради укрепления европейского союза.
В действительности же Александр никогда не впадал в отчаяние от этой дилеммы. Он никогда не проявлял особую преданность движению православных христиан на Балканах или большого интереса к православной религии в России. В то время он глубоко интересовался работой протестанте кого Библейского общества в России и выражал свои собственные симпатии к квакеризму. Он избегал участия в какой бы то ни было военной кампании, особенно без поддержки других стран. Война с Наполеоном привела к большим людским и финансовым потерям. Хотя много лет прошло с того времени, когда Оттоманская империя могла быть страшна России, она оставалась серьезным противником. Царь не был готов подвергать опасности свои отношения с остальными державами, ставя под угрозу идею коллективного действия, которой он придерживался начиная с конгресса в Вене. Следовательно, и на практическом, и на принципиальном основаниях Александр искал мирное коллективное решение восточного кризиса, и только в самом конце своего правления он отклонился от этого курса. Он оказался более последовательным в своих принципах относительно восстания и придерживался более искреннего «европейского» взгляда на обязательства великих держав в этом вопросе, чем Меттерних, чье отношение всегда определялось интересами Австрии.
Конгресс в Вероне (с октября по декабрь 1822 года) был озабочен последствиями Испанского восстания 1820 года. Александр, помня о греческом вопросе, поддерживал принцип коллективного действия и предложил послать 150 000 солдат, чтобы помочь Франции в подавлении восстания. Его щедрое предложение неожиданно было встречено без энтузиазма как Меттернихом, так и самой Францией. Александр в течение всего своего правления выражал свои взгляды относительно многих дел в европейских государствах, которые практически не имели стратегического значения для России, но теперь он не только имел реальную возможность вмешаться в эти дела, но даже мог оправдать такое вмешательство ссылками на принципы, установленные в Троппау. Другие державы не имели никакого желания снова видеть российские войска в Европе, но ответ Меттерниха раскрыл его двуличную позицию: вооруженное подавление восстаний, угрожающих Австрии, но отказ от односторонних или коллективных военных действий в Греции и Испании. Меттерних пытался сохранить видимость единства великих держав, предлагая всем монархам одновременно послать ноты протеста конституционному правительству в Испании (Фердинанд VII принял конституцию), считая, что это должно восстановить абсолютизм. Но он не смог договориться о сотрудничестве с Англией, и когда в апреле 1823 года Франция послала 100 000 солдат в Испанию, чтобы подавить восстание, Австрия и Британия не смогли ничего сделать, чтобы предотвратить это.