– А нет, Алёша, – с живостью ответил Болотнев. – Что вы! Куда мне? Без ноги-то!
– Если человек взаправду любит, то он искалеченного ещё больше полюбит, – тихо сказал Алёша.
– Жалость?.. Нет, Алёша, мне жалости не нужно. Это очень тяжело, когда человека жалеют. Тут совсем другое. Та девушка – особая девушка, и я боюсь, что она погибнет. И вот я думал, что, может быть, если я стану подле неё, буду усовещивать её, говорить с нею – она одумается… Да… Вот и всё… Ну да это пустяки… Может быть, я и ошибаюсь. Сколько раз в моей жизни я ошибался.
Сзади них солнце спускалось к горам. Нестерпимым пожарным блеском загорелись, заиграли стёкла домов Стамбула – будто там, в домах пылал огонь. Потом огни погасли, и прозрачный, лиловый сумрак, нежный и глубокий, стал покрывать фиолетовые азиатские горы. Над головами Алёши и князя барабанщик ударил повестку к заре. Тихо плескалось темневшее с каждым мгновением море, шевелило мелкую гальку, катило её к берегу, а потом с лёгким скрежетом уносило в глубину…
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
I
– Вера Николаевна, да вы совсем не так кидаете. Смотрите, как я. Положите камушек на большой палец и пустите его, направляя указательным, плоско вдоль воды… Вот так… Раз, два, три… четыре… Четыре рикошета!
– Просто удивительно, как у вас это выходит.
Вера восхищёнными глазами смотрела, как юноша, с которым её только что познакомила Перовская, кидал камни в воду широкого озера. Вера была в простенькой, нарочно для случая купленной блузке, в шерстяной чёрной юбке, которую она уже и порвать успела, продираясь к берегу через кусты, оцепленные плетями колючей ежевики. Она приехала сюда потаённо, с Перовской, под чужой фамилией, чтобы присутствовать на нелегальном съезде. К ним приближался через поросли кустов и тростника человек в блузе, схваченной ремнём, в штанах, заправленных в высокие сапоги, в белой парусиновой фуражке и с пледом на плече.
– Тут, товарищи, грибы должны быть, – сказал он молодым неустановившимся баском и подошёл к Вере.
Вера никого здесь не знает. Ей никого не представляли, ни с кем не знакомили. Вера только знала, что за неё поручилась Перовская, и Веру здесь приняли товарищески просто.
Точно здесь, в дубовой роще на берегу реки и озера, где подле воды красиво росли раскидистые большие вётлы, был пикник и «маёвка», которых Вера никогда не знала, но о которых немного слышала, как о чём-то не совсем приличном и во всяком случае непозволительном для неё – Ишимской…
Тут было человек тридцать молодёжи, всё больше совсем безусой, редко у кого была молодая бородка клинышком. Было несколько евреев. Молодая, косматая, безобразная еврейка, с узкими раскосыми глазами, коротконогая, увалистая, некрасиво уселась на корточки и на разостланную на траве пёструю скатерть выкладывала обильную незамысловатую закуску: чёрный и ситный хлеб, нарезанный большими косыми ломтями, колбасу, куски жареного мяса, бутылки пива и сороковки водки. Молодой простоватый парень со светлыми, в кружок, по-мужицки стриженными волосами помогал ей.
Вера понимала – это и был тот н а р о д, для которого она хотела работать.
Несколько в стороне, отдельно от других, держалась небольшая группа. Перовская показала Вере на неё и сказала:
– Это, Вера Николаевна, наша гордость… З е м л е в о л ь ц ы - т е р р о р и с т ы! Месяц тому назад они собрались на свой съезд в Липецке и вынесли свои постановления. Здесь они будут нам говорить о том, что нужно делать. Вон, видите, тот, в тёмно-синей рабочей блузе, – это Баранников, рядом с ним, с русой бородкой и усами, – Квятковский, дальше сидит под деревом – Колодкевич, а тот, угрюмый и серьёзный, Михайлов – вот волевой человек! Жаль, немного заикается, когда говорит; там дальше Морозов, с ним беседует девушка – Оловянникова-Ошанина, а самый красивый и благообразный между ними – это Тихомиров. Такой чудак!.. Представьте, Вера Николаевна, он мне предложение делал, жениться на мне хотел… Это мне-то, отрешившейся от всего, всецело предавшейся делу революции, – предложение руки и сердца!.. Смешно… А там, дальше, за кустами, только головы видны – это Фроленко, Ширяев, и тот чёрненький, что подле них, – это Гольденберг [202]… А под самым дубом – товарищ Андрей… О ком я вам уже говорила… Вот все те, кто основал движение, которое должно дать народу волю и освободить его от гнёта царизма! Присмотритесь к ним… Какая всё молодёжь! Готовая на любые жертвы… Это, как я вам говорила, – соль земли русской…
Вера внимательно всмотрелась в товарища Андрея… Строгое, мужицкое было у него лицо. Таких видала Вера приказчиков в Перинной линии Гостиного двора в Петербурге, такие бывали молодые дьяконы. Чёрная бородка окаймляла продолговатое лицо, прядь волос свисала на лоб к правому глазу, и Андрей всё откидывал её упрямым, капризным движением головы.
– Надо непременно заставить его высказаться, заставить говорить, – сказала Перовская, – перед его словом никто не устоит… Если он сам не скажет, опять ничего у нас не выйдет, не придём к единомыслию…
Андрей заметил, что на него смотрят. Самодовольная улыбка появилась в уголках рта у тёмных усов, появилась и исчезла. Андрей отошёл от дуба.
– Ну что, товарищи, в молчанку играем да возимся, – весело и задорно сказал он. – Давайте заспиваем чего-нибудь.
Группа террористов распалась, смешалась с другими, бывшими на съезде, – «деревенщиками», как их презрительно называли террористы за их упорное желание работать среди народа по деревням. Перовская покинула Веру и подошла к Андрею. Она казалась маленькой и жалкой подле высокого и статного Андрея.
– Что же, коллеги, готовы? – окидывая взглядом молодёжь, сказал Андрей и запел сильным звучным голосом:
Перовская верно и красиво вторила ему. Хор, управляемый Андреем, примкнул к ним ещё не очень стройно, ещё не спелись, не знали друг друга, кто как поёт, но песню знали все, и все её раньше певали в гимназиях, в школах, в университете, и песня налаживалась, звучала всё громче, сильнее, властнее, со страстным и сильным молодым надрывом.
– На корме сидит хозяин, – заливались два голоса, и хор мягко повторял за ними:
– Хозяин!.. В чёрном бархатном кафтане!..
Когда кончили – сами удивились, как красиво у них вышло.
Высокие дубы стояли над ними, в их пролётах видны были камыши озера, а ещё дальше серебряным изгибом блистала река. За рекою была степь. Ни души не было видно на её широком просторе.
– Да, товарищи!.. Такой песни никому не создать, не сочинить. Создал её великий русский народ, – сказал тёплым, восторженным голосом Тихомиров.
– Товарищи, давайте ещё, – умоляюще сказала Перовская, влюблёнными глазами глядя на Андрея. – Андрей Иванович, знаете нашу? «Быстры, как волны…»
– Идёт, – сказал Андрей и встряхнул волосами.
Два голоса дружно и ладно начали:
Хор подхватил:
– Георгий Валентинович [203]! – визгливо крикнула косматая еврейка, нарушая красоту пения. – Нельзя так. Это вам дадут потом.
– Помилуйте, Гесечка [204]… Поют – «налей, налей», а вы и пивка холодного дать не хотите.
– Ну, пивка, пожалуй, что и дам.
Два голоса продолжали, дрожа от чувства, вкладываемого в содержание песни:
202
Видимо, имеется в виду Гольденберг-Гетройтман Лазарь Борисович (ок. 1846 – 1916) – революционер-народник, участник студенческих волнений 1868 – 1869 гг. в Петербурге. С 1872 г. – эмигрант, заведовал типографией «чайковцев» в Швейцарии.
203
Плеханов Георгий Валентинович (1856 – 1918) – деятель российского и международного социал-демократического движения, философ, пропагандист марксизма. С 1875 г. – народник, один из руководителей «Земли и воли», «Чёрного передела». С 1880 г. – в эмиграции; организатор группы «Освобождение труда». Один из основателей РСДРП, газеты «Искра». Боролся против идеализма, особенно кантианства, махизма, бернштейнианства; разрабатывал вопросы исторического материализма. После II съезда РСДРП – один из лидеров меньшевизма. В 1917 г. вернулся в Россию, поддерживал Временное правительство. К Октябрьской революции относился отрицательно, но контрреволюцию не поддерживал.
204
Гельфман Геся (1852 – 1882) – революционерка-народница, агент исполкома «Народной воли», участница покушения на Александра II. Была приговорена к вечной каторге, умерла в тюрьме.