Спустя два дня жители Москвы смогли увидеть похоронную процессию, которая не спеша двигалась под практически проливным дождем. Хорошо хоть, что все ключевые дороги Москвы смогли покрыть брусчаткой, а то бы и без того неприятная процедура прощания превратилась в натуральный ужас. Мало радости и удобства – идти по колено в раскисшей земле.
Впрочем, несмотря на достаточно качественную дорогу благообразность шествия спасло только личное участие Императора, который шел за гробом первым. Особенно после того, как проливной дождь обернулся настоящим ливнем с градом и порывистым ветром. Однако пока процессия шла последнюю пару верст до Донского кладбища, буйство стихии стремительно спадало. А после того как гроб пронесли через ворота – вообще все «мокрое дело» прекратилось, порывистый ветер быстро разорвал сплошную завесу туч и на землю стали пробиваться отдельные лучи, создавая несколько фантастическую картину.
– Добрая примета, – глядя на это, громко сказал мокрый до нитки Александр. Но сильно промокшие и продрогшие участники процессии не очень-то и обрадовались сказанному. Для них в тот момент важно было только одно – переодеться в сухую одежду и где-нибудь погреться. А еще лучше – чаю горячего выпить или глинтвейна. Не все были столь крепки духом, как их сюзерен.
Со дней грандиозного триумфа Императора в 1871–1872 годах, когда он смог разгромить извечных противников России с большой выгодой для Отечества, изменилось многое. А смерть Николая Ивановича стала чертой, которая обозначила этот не самый радужный этап в жизни России и Императора.
Часть 1
«Детские болезни» большой империи
Пустите доброго человека! Пустите доброго человека, а не то он выломает дверь!
«Айболит‑66»
Глава 1
Федор Дмитриевич ехал в своем купе к месту службы после излечения в лечебно-оздоровительном центре в Абхазии. Три месяца ушло на то, чтобы зажила его рана и он полностью восстановился. Не так мало, но и не слишком быстро, но ему хватило и вылечиться и отдохнуть. Поэтому он ехал в часть в приподнятом настроении и особенно расцвел, когда в Царицыне к нему подсел его старый знакомец, которого он не видел много лет – со времен начала Азиатской кампании по завоеванию Средней Азии и Восточного Туркестана.
– Вижу, Федор Дмитриевич, вы в отменном настроении, – обратился к нему Андрей Иванович.
– Да как тут не удивляться. Сколько лет прошло с той нашей встречи?
– Уже почитай четыре года уже, – улыбнулся Андрей Иванович.
– Время летит неумолимо, – покачал головой с наигранным разочарованием Федор Лаврененко.
– И не оставляет без своего поощрения верных сынов Отечества, – улыбнулся Хрущев, кивнув на майорские погоны своего попутчика.
– Да, – махнул Федор Дмитриевич, – то пустое.
– Так-то оно так, однако вам изрядно повезло. Я, как вы видите, все никак из ротмистров выбраться не могу.
– Аттестацию не получается пройти?
– Именно! – с экспрессией заявил ротмистр Хрущев. – Уже семь раз рапорт подавал, собирал все рекомендации, но при баллотировке заваливаюсь. Даже не знаю, что теперь делать. За выслугу только шевроны вешают, а толку с них немного.
– А что же вы так? Не готовитесь к аттестации как следует? Я вот перед каждой собирал все увольнительные и уходил в отпуск для подготовки, совершенно зарываясь в книгах.
– Признаюсь, я так не поступал, – с некоторым удивлением произнес Хрущев.
– Вы что же, как есть пытались пройти? По наитию?
– Федор Дмитриевич, помилуйте, я уже свыше десяти лет в армии! Куда мне бумажки штудировать да всякие глупости читать? Мне жизнь армейская знакома изнутри и очень добротно. Вот, посмотрите, – махнул Хрущев на свой «иконостас». Федор взглянул на два креста с мечами, три Георгиевские медали[1] и на некоторое время задумался. – Что? Впечатляет?
– Да, такие награды просто так не дают, – согласился с Андреем Ивановичем майор Лаврененко.
– Вот и я о том же, – с горестным сожалением махнул рукой Хрущев. – Не понимаю, просто не понимаю, почему из-за этой дурацкой аттестации я не могу получить майора.
– Она ведь проверяет ваши знания как офицера, а не личную храбрость, которой вам, судя по всему, не занимать.
– К чему вы клоните? – подозрительно спросил Хрущев.