Как и юность Геракла, юность Александра была прославлена настоящими подвигами, которые были в то же время испытаниями. Македонским обычаем предусматривалось, что молодой господин не может принимать участия в ритуальных пирах, вытянувшись на ложе, если он не сразил собственноручно дикого зверя, и в Македонии61, где еще в V веке водились львы, это чаще всего был кабан. Александр не только — еще совсем юным — участвовал в официальных приемах при дворе (в первый раз его упоминают здесь в 346 году, когда ему было всего десять лет), чаще всего на мозаиках или скульптурных панно он был запечатлен именно во время охоты. Позже в «Царских ежедневниках» будет говориться, что излюбленным развлечением царя оставалась охота на льва, оленя, лису и на птиц: таковы были занятия его юности.
Коню Буцефалу, о котором, следуя Онесикриту, говорит Арриан (V, 19, 5), «было около 30 лет, когда жара и годы изнурили его. Он позволял садиться на себя одному только Александру, потому что почитал всех прочих людей недостойными этого. Буцефал был очень рослым и пылким; клеймо, которым он был помечен, изображало голову быка, которая, говорят, и дала ему его имя. Некоторые же утверждают, что он был весь вороной, и лишь на лбу имелся белый знак, поразительно похожий на голову быка». Тридцать лет Буцефалу было в 326 году, на берегах Джелама в Пенджабе: поразительное долголетие, к тому же предполагающее, что Буцефал появился на свет в то же время, что и Александр, и что Александр укротил его и приручил в юности. Всем известна та страница из «Жизни Александра», где Плутарх рассказывает, как бесстрашному мальчику удалось оседлать неукротимого жеребца, повернув его к солнцу. Те, кто повествует об этом, не сходятся ни относительно происхождения, ни цены, ни даже относительно применения этого фантастического животного, из-за которого уксиям с Загра и мардам из Гиркании грозило полное уничтожение, если они не вернут его владельцу. Вспоминается Пегас, жеребец Персея, одного из мифических предков Александра. «Всех прочих ездоков Буцефал не терпел, однако сам преклонял колени, когда на него желал усесться царь» (Курций Руф, VI, 5, 18).
Наконец (и это было еще более значительное испытание, чем два предыдущих, потому что оно относится к сфере ума и нравственности), юный Александр превзошел своих учителей Леонида, Лисимаха и Аристотеля во владении собой, самоограничении и учености. «Равнодушный к чувственным удовольствиям, он предавался им весьма умеренно, а любовь к славе (φιλοτιμία) делала его не по годам разумным и великодушным». В ходе великого индийского приключения он выказал себя более сведущим в медицине, ботанике и географии, чем сам Аристотель, и этот последний даже признал в письме, что один лишь Александр в состоянии понять его этику и метафизику (согласно Андронику Родосскому, которого цитирует Авл Геллий, XX, 5, 11–12), поскольку получил эзотерическое образование.
В индоевропейской мифологии герой, только что посвященный в таинство и введенный в касту господ или царей, разражается бурной вспышкой ярости. Мы видим, что в наиболее древних эпопеях такой человек, которого следовало вернуть обратно в человеческое состояние, совершает три антиобщественных деяния, или греха62. Александру не удалось избежать этого нового испытания так же, как Гераклу или Ахиллу. В глазах греков он совершил три чрезмерных деяния, три оплошности, которые ему пришлось искупать великодушием: поссорился со своим мнимым отцом Филиппом, который только что женился на юной племяннице Аттала, в результате чего ему пришлось отправиться в изгнание на 10 месяцев; когда гвардеец Павсаний заколол Филиппа (при чьем пособничестве?), Александр, этот новый Гораций[27], казнил своих братьев и сестер, всех своих возможных соперников из числа вельмож и несчастного Аттала, который командовал армией, действовавшей в Азии; наконец, менее чем через год после своего воцарения он снес Фивы, город бога Диониса и героя Геракла, своего родоначальника. Эти три деяния находятся в разных планах священного, воинского и коллективной жизни. Но именно здесь лучше всего проявляется щедрость и великодушие Александра. И не только в его бурном раскаянии, но и в той изящной манере, с какой он становится просто человеком.
27
Имеется в виду, вероятно, Публий (или Манлий?) Гораций, который заколол собственную сестру за то, что она оплакивала своего жениха Куриация, погибшего в бою с Горациями, братьями Публия (см.