Возможно, именно в этот момент, когда меч был уже занесен над головой Каллисфена, царю вздумалось сыграть злую шутку с учителем риторики. Этот эпизод ярко характеризует обоих противников. Ареной действия снова стал пир, на котором присутствовал Каллисфен. Царь предложил ему произнести речь в похвалу македонян. Ритор проявил все свое мастерство и закончил выступление под ликование македонских гуляк. Им-то, конечно, понравилась не столько форма, сколько содержание и направление речи. Кроме того, они, должно быть, хотели почтить смельчака, который недавно невредимым ушел от царя, пожертвовав «одним поцелуем». Один Александр не разделял общего восторга. «Легко, — сказал он, — хвалить то, что и так достойно похвал. Если ты хочешь показать нам подлинное красноречие, выступи теперь как обвинитель, чтобы македоняне поняли свои ошибки и исправили их».
Уметь произносить одинаково хорошо речи «за» и «против» считалось венцом риторского искусства. В поставленной перед ним задаче Каллисфен не увидел ничего, кроме приглашения показать свое профессиональное мастерство. Между тем он попал в западню. Став на антимакедонскую точку зрения, он уже не мог скрыть эллинских пристрастий и со всей яростью набросился на братский македонский народ. При этом он думал, что таким путем сумеет с честью выдержать выпавшее на его долю испытание. Однако македоняне, для которых форма не имела значения, а главным было содержание, оскорбились. Каллисфен дискредитировал себя в их глазах, и Александр не преминул со всей горячностью присоединиться к их мнению.
«Искусство тут ни при чем, — говорил он, — оратор выдал свою затаенную недоброжелательность».
Только теперь Каллисфен понял, в какую ловушку поймал его царь и как простодушно он сам в нее попался. Ритор осознал наконец опасность. Полный мрачных предчувствий, покинул он пир вместе со Стребом, цитируя гомеровские стихи, содержащие печальные пророчества. Именно Стребу, секретарю Каллисфена и свидетелю происходившего, мы обязаны правдивым описанием этой коварной затеи[254].
Раскрытие заговора «пажей» дало царю желанный повод для решительных действий. Вожаком мальчишек оказался один из любимых учеников Каллисфена. В лекциях учителя содержалось немало высказываний против тирании, которые при желании можно было применить и к Александру. Этого оказалось достаточно, чтобы упрекнуть Каллисфена в косвенном влиянии на «пажей», но слишком мало для задуманной мести. Поэтому пытками старались вырвать у заговорщиков свидетельство о непосредственном руководстве заговором и подстрекательстве со стороны учителя. Мальчики, однако, не поддались на это. Да и маловероятно, чтобы они действительно поделились своей юношески безумной затеей со старшим, да еще с наставником. Тем не менее официально было заявлено, что «пажи» подтвердили причастность Каллисфена к заговору[255].
Уже в Бактрах Каллисфен был заключен в оковы. Александр гневно сообщал Антипатру: «Македоняне побили пажей камнями, но софиста я накажу сам, а вместе с ним и других, которые послали его и дают в греческих городах прибежище моим тайным врагам». Эти раскаты грома представляли угрозу для Аристотеля и Афин как оплота свободы. Но пока в этом направлении ничего не было предпринято.
А Каллисфена царь в оковах потащил за собой в Индийский поход. Как сообщает Харес, Александр заявил, что предъявит ему обвинение перед собранием Коринфского союза в присутствии самого Аристотеля. Мучения несчастного продолжались семь месяцев, а потом, ничуть не смягчившись за это время, Александр велел убрать его. Официально сообщалось, что узник скончался «от ожирения и от вшей»[256].
За фасадом права опять скрывалось насилие. Впрочем, царь руководствовался не только гневом, но и расчетом. После истории с проскинезой всем было известно, какие чувства он питал к Каллисфену; но трезво поразмыслив, он пришел к выводу, что разочарованному и ожесточенному Каллисфену уже нельзя вернуться на родину живым. Именно потому, что он так ревностно прославлял Александра среди эллинов, перемена его взглядов имела бы самые печальные последствия для царской политики в Элладе. Вот почему он. должен был исчезнуть, и не как мученик, а как преступник, узник и просто больной человек. Для всех греков это послужило бы уроком, а Аристотелю — предупреждением. Во всяком случае вместе с Каллисфеном Александр хотел победить и национализм эллинов; под знаком этого национализма Александр несколько лет назад отправился в поход как гегемон греков; теперь приспело время и грекам и македонянам отказаться от нелепой гордыни и от привычки иметь свое мнение. Эллинский дух должен был покориться воле царя.
254
В русском переводе Плутарха («Сравнительные жизнеописания», т. 3, гл. LIII–LIV) слова Каллисфена обращены к царю. Филологически более вероятно, что Каллисфен обращался к своему секретарю Стребу.