Все это как будто соответствует точке зрения стоиков. Однако как античные, так и современные авторы смогли создать идеализированный образ Александра, только освободив гуманистические намерения царя от той почти маниакальной одержимости, с которой он любой ценой добивался своей цели — создания мировой империи. Таким образом, стоики сместили здесь акцент: для них главным было не притязание Александра на мировое господство, а его полное любви служение человечеству. Но таким образом получился совершенно несвойственный и чуждый Александру взгляд на мировую иерархию. В этом случае на первом месте в мире должен был стоять не Александр (создавший, олицетворявший и представивший новую идею всемирной истории), а человечество. Стоики думали (подобно грекам и левантийцам) об осуществлении государственной идеи, об истинном мировом государстве, космополисе.
Александр, как македонянин и преемник персидских царей, по их мнению, слишком активно выдвигал на первый план территориальный принцип. На самом же деле всемирное государство для него не было ни эллинским, ни македонским, ни восточным: в нем должно было найти выражение его собственное, возвышающееся над всем «я». Конечно, Александр признавал человечество, но ему и в голову не приходило взирать на него снизу вверх. На человечество он смотрел сверху вниз. Для него речь могла идти только о нем самом и его подданных. Для такого подчиненного, зависящего от него мира он мог совершать и добрые дела, если только они были в интересах империи. Иногда, правда, он проявлял подлинную любовь и самоотверженно творил добро, но в большинстве случаев деспотические импульсы оказывались сильнее, и согласно им царь навязывал своим подданным лишь такие «благодеяния», которые были полезны для империи.
Духовный мир Александра был необычайно богат, поэтому не следует удивляться некоторой его противоречивости. Несомненно, существовал и самоотверженно любящий Александр, и Александр-благодетель (в духе стоиков); но чаще всего в нем преобладала личность всемогущего царя. И этот другой Александр определял его действия — дарил человечеству добро, мир, благосостояние, только когда это было полезно империи. Поэтому в последней не могло существовать никакое другое единение или братство всех народов, кроме единения в послушании, в выражении верноподданнических чувств. Для государства было полезно подчеркивать разграничение подданных в зависимости от той роли, которую им предстояло сыграть в империи. Этим и объясняется господствующее положение македонян, иранцев, а также эллинов, вошедших в круг македонской и иранской аристократии. Других эллинов и левантийских семитов Александр использовал для колонизаторских целей, при этом и их делили в зависимости от способностей, умения и полезности.
Духу стоиков полностью отвечала решимость Александра устранить все националистические предрассудки и высокомерие, а вместе с ними и всяческую националистическую нетерпимость. Но на место старого разделения народов пришло новое: все зависело теперь от пользы, приносимой империи. Право на осуществление этого разделения оставлял за собой властелин.
Зенон и стоики создали образ самоотверженного, любящего и поистине гуманного Александра. Они облагородили властолюбивую идею царя о всемирной империи и превратили ее в идею человечности и космополитизма. Именно поэтому культовый акт в Описе впоследствии стали интерпретировать как акт высокого гуманизма, а молитву, произнесенную там, — как молитву обо всем человечестве, и даже кратер[339], примененный там при жертвоприношении, стал восприниматься как символ единения людей в любви.
В исторических трудах, посвященных Александру, часто говорится об огромном влиянии, которое Восток оказал на царя. Но, как это показано в предыдущих разделах, на самом деле Восток не оказал никакого влияния ни на замыслы царя, ни на его идею всемирной империи. И все же может возникнуть вопрос, не превратился ли Александр по крайней мере по манере своего поведения в восточного властелина.
Несомненно, оказавшись на вершине власти, царь ощущал себя таким лее полновластным, абсолютно непогрешимым правителем, как и восточные деспоты (Дарий, Саргон или Сесострис[340]). Но то, что у восточных правителей было следствием их принадлежности к правящей династии, у Александра объяснялось силой его личности. Таким образом, ему не были необходимы восточные образцы для подражания. Власть и сила делали его блистательным, возвышенным и великолепным, жестоким и надменным. В сходстве Александра с восточными деспотами не было ничего специфически восточного, это были просто черты, свойственные всем великим тиранам. Конечно, каждая всемогущая деспотия имеет в зависимости от времени и места свои черты и оттенки.
340
Сесострисом автор, следуя Геродоту (И, 102 и сл.), называет египетского фараона Сенусерта (XIX в. до н. э.).