Ширвани сразу ощутил напряжение. Исламбек и Эмилия сидели в разных углах, разделенные тяжелым молчанием.
— Эмилия Викторовна! Исламбек! Я спешил, — он засуетился над свертками с едой. — Устали ждать, наверно?
— Ты что? — Исламбек развел руками. — Сидим вот, переживаем за Временное правительство. Либеральничают там в Петрограде, оказывается! Вместо того, чтобы стрелять, давить. Народ — это же стихия…
Он вышел, хлопнув дверью.
Эмилия не выдержала и рассмеялась. Вечером она писала в Питер:
«Я надеялась скоро встретиться, успокоить тебя. Наверно, одной страшно? Потерпи немного. Сейчас выехать не могу, но верю, скоро мы будем вместе. Ты всегда говорила, что я решительнее, сильнее тебя. Наверно, ты права, Верочка. Я не потерялась в этом хаосе. И тебе не дам. Задерживают обстоятельства. И еще — встретила очень интересных людей. Не сердись! Что бы ни случилось — жизнь прекрасна. Через несколько дней напишу подробнее. Завтра рано на поезд, а уже полночь. Целую мою маленькую, старшенькую.
Глава VIII. Господин и слуги
Внушительное серое здание с затейливыми шпилями, украшенное каменной вязью орнамента, занимало в центре города почти целый квартал. Его фасад с большими золочеными витринами выходил на Горчаковскую. Это был дворец Гаджи Зейналабдина Тагиева.
Долгие годы за массивными стенами цитадели одного из самых богатых людей Баку незримо плелись интриги и делалась политика, хотя сам Гаджи, казалось, интересовался ею меньше всего.
Главное, ради чего он жил, устраивал приемы, волновался и хитрил, был год от года растущий капитал. За обладание несметными богатствами его называли «Могучим», «Отцом мусульман Кавказа», даже «Богом на земле».
Впрочем, все тут было не так просто. Ажиотаж вокруг дома Тагиева и его благотворительных дел раздували преимущественно те, кому посчастливилось пристроиться к благодатной кормушке Гаджи. Правда, он и в самом деле был человеком живого ума и, не получив образования, понимал значение прогресса в становлении нации. Во имя этого он не пожалел средств на строительство женской гимназии на Николаевской и театра, щедро оплачивал обучение нужных ему людей. Расчет был точен: Гаджи Зейналабдина Тагиева долгие годы сопровождал титул «прогрессивный».
Но значительно чаще это имя сопровождалось проклятиями рабочих нефтяных и рыболовных промыслов, ткацкой фабрики, служащих банков и многочисленных контор. Каждый вложенный в «доброе» дело грош должен был вернуться к «великому Гаджи» с процентами. И он добивался этого неукоснительно, выжимая из тех, кто от него зависел, все — время, силы, способности.
Самого Гаджи не очень интересовало, кто и что говорит о нем. Он опирался на испытанных людей и, прожив более семидесяти лет, знал цену словам.
Низложение царя встревожило старого Гаджи. Вечерами за бархатными шторами кабинета, он медленно перебирал четки, снова и снова вымеряя пройденный путь, подбивал проценты с благодеяний во имя нации.
Кто посмеет упрекнуть его в том, что он мало сделал для своего темного и бедного народа? Теперь они слушают музыку не на базаре, а в театре, роскошной отделкой не уступающем московским.
Кто, кроме него, мог бы подарить городу вокзал с лепными потолками, мраморной мозаикой лестниц, рестораном? Он построил женскую гимназию, чтобы почтенные граждане города безбоязненно доверяли своих дочерей опытным педагогам и помнили при этом, что построил гимназию Гаджи Зейналабдин, бывший паланчи[7]. У кого повернется язык сказать, что он для себя строил фабрику, бараки, дома? Разве не для людей, чтобы дать им кусок хлеба и крышу над головой. Э-эх, Гаджи, Гаджи, сколько совершил ты благодеяний, дай бог каждому! Правда, и тюрьму на Шемахинке называют «тагиевской». Что ж, народу нужна не только халва. Иначе порядка не будет.
Раскаленное добела солнце неподвижно висело в голубом небе. Стены домов, кировые крыши, булыжник мостовых дышали жаром. Даже беспокойный Хазар уснул, прильнув к горячей земле. На улицах — ни души, все живое попряталось в тень, за закрытые ставни, в подворотни, подвалы.
В этот час с Барятинской на Горчаковскую свернул фаэтон и, звеня колокольчиками, подкатил к парадному подъезду тагиевского дворца. Вышли двое. Обмахиваясь платочками, торопливо пересекли мягкий асфальт. В роскошном вестибюле им навстречу поднялся слуга в ливрее. Чуть в стороне лениво прохаживались кочи, обвешанные маузерами и кинжалами. По тому, как старый слуга склонил седую голову, нетрудно было догадаться, что гости почитаемы хозяином.