Один — известный адвокат Али Марданбек Топчибашев, ближайший советник Гаджи, другой — издатель газеты «Каспий» Мустафа Расулов.
Бегло оглядев себя в зеркалах, они поднялись на второй этаж, миновали парадные покои, великолепный Восточный зал. Хозяин ждал их в прохладной комнате, затененной шторами.
«Великий Гаджи» — маленький, тщедушный человек с глубоко сидящими зоркими глазами — пил чай, посасывая кусочки мелко наколотого сахара. Пот ручейками сбегал по впалым вискам и шее. Слуга, стоящий за его спиной, методично прикладывал полотенце к влажному затылку. В кресле у двери зевал кочи Мамед-Али, тень Гаджи. Словно пес, учуявший посторонний запах, он вскочил с места, сжав рукоятку кинжала.
— Ага[8], к вам господа Али Марданбек и Расулов!
Гаджи Зейналабдин снисходительно кивнул. Адвокат и издатель одновременно поклонились. Словно не замечая их, хозяин неторопливо допил чай, жестом отпустил слугу.
— Вижу, вижу, господа хорошие, что пришли с новостями. К добру ли? — Он прошелся по ковру, разглаживая поясницу.
— Да пошлет вам аллах здоровье и благополучие, благодетель. — произнес Топчибашев. — Мы принесли добрую весть. Большевикам конец.
Адвокат театральным жестом извлек из кармана телеграфный бланк.
— Эх-хэ-хэ, Али Мардан. Ты всегда любил прихвастнуть. Кто не знает твой сладкий язык? Соловьем заливаешься!
— Ничего подобного, почтенный Гаджи. Телеграмма из Тифлиса. Только что получил. Такая весть достойна награды.
— Гм! В наше время никто бесплатно не высморкается, — проворчал старик, промокая лицо полотенцем.
Кочи Мамед-Али, демонстрируя свою преданность хозяину, выхватил из руки Топчибашева телеграмму и поднес ее Тагиеву.
— Ты что, обалдел? — беззлобно протянул старик. — Тычешь мне в нос клочок бумаги, будто деньги даришь. Я и в молодые годы толком не знал как складываются буквы. Отдай моему поверенному, пусть сам прочтет. — Он повернулся к Али Марданбеку. — Ну, что там пишут грузины?
Топчибашев, не глядя в телеграмму, заговорил вдохновенно:
— В воскресенье, мой благодетель, в Петрограде Временное правительство Керенского открыло огонь по демонстрации вооруженных анархистов. Преданные правительству доблестные казаки и юнкера смывали грязь с улиц столицы кровью большевиков…
— Э-э, еще одно кровавое воскресенье! Ну, а дальше что?
— Двоевластие кончилось! Разгромлены организации большевиков, их агитаторы разбежались.
— Так-так… Кому ты успел продать эту новость?
— Никому, мой благодетель.
— И Ризабек не знает?
— Что вы, что вы!
— Так. Еще что?
— А это по секрету. Есть основания полагать, что Ленин, их вождь, оказался тайным агентом германцев. После разгрома он бежал к своим хозяевам. Сведения, скажу вам…
Гаджи поморщился, поманил к себе Али Марданбека и Расулова. Переглянувшись, они склонились к утонувшему в глубоком кресле старику.
— Что вы мне болтаете? Я, старый дурак, думал, что ты, Али Мардан, не зря возглавляешь мусульманский совет, что ты не лишен глаз и кое-что смыслишь в политике. Оказывается, ничего не смыслишь. Эх-хе-хе. Ленин — агент! Слышишь, Мамед-Али, Ленин — агент… Да кто тебе поверит? Дураков все меньше, а тебе кажется — умных мало. Послушай, бек, меня. Царя нет, так? Народ, как хищник, вкусивший свободы, так просто не даст загнать себя в клетку. Рахметти оглу[9], неужели ты не понимаешь, что несколько трусливых чабанов не остановят сорвавшуюся с места отару. Помяните мои слова. Это говорю я, Гаджи Зейналабдин. Восставший народ одним расстрелом не остановишь, не вернешь к повиновению. Не тешьте себя чепухой. Не один расстрел, а море крови нужно! И делать это надо не своими руками. Пусть взбесившиеся пожрут друг друга сами, понимаете?
— Вы имеете в виду гражданскую войну? — подался вперед Топчибашев.
— Шайтан его знает, называй как хочешь! Важно, чтобы стадо успокоилось. Вспомни девятьсот пятый! Была революция? Была. Что тогда сделали? Натравили мусульман на армян, армян на мусульман, они друг друга перебили. Это, конечно, кровавое дело, но зато двенадцать лет было спокойно. Правда, в этой рискованной игре я потерял большого друга… Балабека Лалаева. Это был честный и порядочный торговец. Намного благороднее иных моих единоверцев. Разве его можно сравнить с Ага Мусой или Шамси? Эти за золото любимую жену продадут. Ни стыда, ни чести. Тьфу!
Гости терпеливо слушали брюзжание Гаджи. Что делать: кто платит, тот и заказывает музыку. А хозяин щедр! Все так же щедр.