— Вы с радостью говорите о расстреле. А понимаете, что означал бы такой расстрел в Баку? — Тагиев чмокнул губами. — Политики! Сгорит моя фабрика, сгорят мои заводы, промысла, будет разграблен мой банк, все полетит к черту! Я разорюсь, стану нищим. Э, нет! Не для того я всю жизнь гнул спину, копил добро по копейке. Политика — грязная штука. Не мое это дело. Я плачу вам, а уж вы, любезные, оградите меня от всего этого… — Гаджи крякнул и с помощью Мамед-Али тяжело поднялся с кресла. — Устроят перед моим домом Площадь Свободы. — Он брезгливо отшвырнул мокрое полотенце. — Одно меня беспокоит. Слышал, этот их Ленин — голова. Горе нам, если во главе бунтарей станет умный вожак. Эти — Керенский, Львов, Скобелев — слишком много говорят… Болтуны.
— А что предлагаете вы, ага? — Али Марданбек едва сдерживал раздражение.
— Я? Ничего. Я не политик. Не люблю играть словами. Тут, сын мой, нужно побольше жандармов. Отсечь голову революции. Этих, как их…
— Почтенный ага, — догадался Расулов, — имеет в виду анархистов: Шаумяна, Джапаридзе, вероотступников Нариманова и Азизбекова…
— Ну, ну, понес. Такие, как Азизбеков, Нариманов, Джапаридзе и Шаумян рождаются не каждый день. А мне, рахметти оглу, сколько осталось жить?
— Верно говорите, ага! — брякнул Мамед-Али. — Мой великий ага!
Тагиев покосился на телохранителя.
— Помолчи, дурак. Я просто больше прожил, дальше вижу. — Он обернулся к Расулову. — Тебе, издатель, советую сегодня же оповестить об этой телеграмме народ, обязательно на мусульманском языке. Пусть знают, чем кончается неповиновение.
— Слушаюсь, мой ага.
Гаджи кивнул Али Марданбеку и бесцеремонно увел его в другую комнату. Спросил в упор, буравя колючими злыми глазками:
— Дошло до меня, что ты третьего дня был в гимназии и любовался одной… Так?
— Что вы, мой благодетель? Как я могу…
— Ну, ну! Ты можешь. Мадам Сикорская зря не скажет.
— Я в таком возрасте, мой ага, — растерялся Топчибашев.
— Возраст ни при чем. Кобель и есть кобель. Для чего я тебя на юриста выучил? Чтоб за девчонками волочиться? Гимназию не смей осквернять! Тень падет на мое имя. Слава аллаху, в Баку немало красавиц, особенно в «Мулен Руж». Девушка, которую ты обидел…
Али Марданбек побледнел. Тщедушный Гаджи порой приводил его в трепет. Не только в деньгах его сила. Кажется, чихнешь за тысячу верст от Баку, старик узнает. А уж если разгневается, не жди добра. Вытащит из твоего прошлого, из самых тайников такое, в чем себе побоишься признаться. Не колеблясь, вот этой хилой рукой задушит, лишит положения, оставит без куска хлеба.
— Смотри, чтоб больше не слыхал. Надо время чувствовать, совесть беречь. Козел ненасытный. — Клочковатые брови дернулись. — Думаю, не захочешь оказаться в положении инженера Бехбутова. Не испытывай моего терпения. Николая уже нет. Теперь я сам себе царь, а для меня и моего дела намус прежде всего. Мне не нужны друзья с худой репутацией. Ясно?
Топчибашев виновато сгорбил плечи.
— То-то, ценю понятливость! Теперь о деле. Ты эту телеграмму покажи Ризабеку. Передай, что я хочу его видеть.
Они вернулись в кабинет, Гаджи сел за письменный стол, деловито распорядился.
— Запиши-ка себе, Али Мардан. Через неделю я даю банкет в Восточном зале. Надо встретиться с людьми, поговорить. В числе гостей должны быть генерал и градоначальник, бывшие полицмейстер и жандармский начальник, председатель Совдепа Сако. Несколько крупных деловых людей. Те, кому есть что терять, в такое время должны объединиться. Да, и этого шакала Мусу тоже пригласи. — Гаджи засмеялся. — Говорят, он с чурекчи[10] спорил вчера из-за пяти копеек. Ну, записал? И чтоб музыка на все вкусы была: сазандары, певцы, танцовщицы. Все, как положено.
Тагиев достал из кармана пять сторублевых ассигнаций и усмехнулся.
— Есть такие, что не помнят добра. Вам я не советую. Идите! — Адвокат и издатель откланялись. Глядя на медленно закрывающуюся дверь, Тагиев вздохнул. — А ты чего уставился, бездельник? — он беззлобно шлепнул по макушке насупившегося кочи. — Тоже захотел хрустящую?
Кочи кротко опустил глаза. Но обнаружив перед носом розовую купюру, вскочил с коврика и горячо прижал к губам. Гаджи рассмеялся.
— Хорошо, хорошо. Иди погуляй, я буду спать. Скажи, чтоб никого не принимали.
Глава IX. Митинг
К пяти часам у здания рабочего клуба в Балаханах стал собираться народ. Молодые и старые, азербайджанцы и армяне, русские и лезгины. Они подходили небольшими группами в промасленной одежде. Чадили крепким самосадом или дешевыми папиросами, о чем-то тихо переговаривались. Без семи минут пять подъехали на фаэтоне Айолло и Садовский. Появились Мамед Эмин и его коллеги, Рубен Багатуров, трое эсеров из группы Саакяна.