Белов быстро собрался, тщательно зашнуровал ботинки.
– Не беспокойся, Май, все будет нормально, – бросил он.
Фраза вышла совершенно дежурной, и, чтобы смягчить ее, Антон притянул женщину к себе. Майя послушно позволила себя обнять, но выглядела такой внезапно уставшей и расстроенной, что Антон легонько, в шутку встряхнул ее:
– Эй! Ты чего?
И вдруг заметил, что она чуть не плачет.
Белов даже растерялся. Что, она переживает из-за отца? Рассказанная ею утром история довела ее до слез? Он так прямо и спросил, но вместо честного ответа получил неожиданную реакцию: Майя вырвалась, зло сказала, что она ни из-за кого не переживает, и ушла в другую комнату. Еще и шипела на него оттуда, как кошка, пока он пытался объяснить, что ему нужны деньги на метро.
– В сумочке кошелек, – сухо сказала она, поняв, чего от нее хотят.
Когда за Антоном закрылась дверь, Майя села на стул и обхватила себя за плечи. Как он говорил? Каждый сам выбирает свою участь? Вот Антон и выбрал, и ей не стоит принимать слишком близко к сердцу его решение.
Но на душе у нее было сумрачно и тоскливо. Куда и зачем он поехал? Раны не зажили, и, если на него нападут, он даже не сумеет спастись бегством.
«Сам будет виноват, – жестко сказала себе Майя. – Не смей раскисать».
Белов в эту минуту спускался в метро. Проехав пять станций, вышел и уверенно направился к массиву жилых домов вдалеке.
Окруженная юными новостройками, в самой середине массива притаилась дряхлая пятиэтажка неопределенного серо-бурого цвета. Возле нее отирались мутного вида личности в не по сезону теплой одежде. На теплотрассе раскинулись две дворняги. Одна, услышав шаги, приоткрыла глаз, но облаивать Антона поленилась.
Он прошел мимо дворняг, мимо личностей, мимо потягивающих пиво подростков у подъезда, поднялся на второй этаж и толкнул самую обшарпанную дверь, над которой даже не было звонка.
За дверью оказалась комната, заваленная разнообразным хламом, словно кто-то всю жизнь копил вещи, но не хранил их аккуратно, а небрежно разбрасывал вокруг. Тюки с тряпьем, стулья, книги, смирный безрукий манекен в шляпе с пером – чего здесь только не было!
В комнате царил такой полумрак, что Антон первым делом подошел к окну и раздвинул мятые шторы.
– Что за колхоз ты у себя развел? – осведомился он, глядя вниз, во двор. – Гопники какие-то, собаки… Еще корову бы купил.
– Понадобится – куплю, – проскрипели сзади из угла за дверью. – А пока ты, избушка, обернись к лесу задом, ко мне передом. И ручки, ручки не забудь!
Антон поднял руки вверх и медленно обернулся. Из угла на него смотрело дуло пистолета. Обладатель скрипучего голоса, скрытый за грудой мусора, не показывался.
– На свет подайся, добрый молодец, – приказали из угла.
– Петр Семеныч, хорош дурить, – сердито попросил Белов. – Вылезай, у меня к тебе дело есть.
Последовало минутное молчание. После чего, подслеповато щурясь, из-за груды выбрался маленький, щуплый, похожий на сурка человечек в огромных черепаховых очках.
– Антоша! – ахнул он. – Ты ли это?!
– Я, я! Не узнал?
– Не узнал. А что трепали, будто тебя лихие люди порешили?
– Вранье, – отмахнулся Белов. – Не порешили. Но хотели. Расскажу в другой раз, сейчас тороплюсь. Петя, мне кое-что нужно…
– Волыну не дам, – тотчас отказался человечек.
– Я не за этим. Нужно, чтобы ты из меня бобра сделал.
Петр Семеныч окинул Антона изучающим взглядом с ног до головы, подумал и кивнул:
– Эт’ можно. Нишкни и не отсвечивай.
Белов отыскал стул, вытащил его из кучи и уселся в сторонке, наблюдая за тем, как Петр Семеныч действует.
Человечек застыл посреди комнаты, поводя носом по сторонам – ни дать ни взять сурок-дозорный. Затем принял решение – и проворно задвигался. С фантастической быстротой и ловкостью он выхватывал из куч нужные ему вещи и бросал на руки Антону. Тот только успевал подхватывать: гнедой замшевый пиджак, брюки цвета топленого молока, кожаные туфли, невесть откуда взявшийся золотой браслет, кольцо…
– Остановись! – взмолился он. – Этого хватит!
Петр Семеныч оглядел его недовольно, поморщился:
– А сорочка? Твоя ни к черту не годится.
– Обойдусь. Застегну пиджак, видно не будет.
– Образ должен быть достоверным! – нравоучительно поднял палец человечек. – Эх, нет на тебя моего дружка, Мишки Гройса. Вот кто в этом мастер! Гениальный актер, мог бы Гамлета в театре играть. В кого хочешь перевоплощался с легкостью, все детали продумывал! Эх, Мишка, Мишка… Но совсем ушел от дел, уехал к морю…[1]