Она обхватила себя руками и беззвучно рассмеялась. Боже мой, как же все это нелепо! На самом деле это было попросту смешно. А смешнее всего — мысль о том, что она ненавидела Стэнли (вот бы он изумился, если бы она призналась в этом вслух или дала ему пакетик!). Да, Берил сказала сегодня чистую правду: ей все безразлично. Но она не притворялась — тут Берил ошиблась: Линда смеялась, потому что не могла сдержаться…
И откуда эта мания цепляться за жизнь? Ведь это и впрямь мания! «Ради чего я себя так нежно берегу? — глумливо подумала она с беззвучным смехом. — Я и дальше буду рожать детей, а Стэнли и дальше будет зарабатывать деньги, дети и дома́ будут расти все больше, а сады все сильнее расширяться, и в них поднимутся целые флотилии алоэ, чтобы мне было из чего выбирать…» В самом деле, откуда эта мания цепляться за жизнь? В глубине души она понимала, что была сейчас не до конца искренна. Она знала, зачем жить, но не могла этого выразить — даже наедине с собой.
Прежде она шла, опустив голову и никуда не глядя, а теперь осмотрелась вокруг. Вот они с матерью стоят возле деревьев с красно-белыми камелиями. Как прекрасны густые темные листья в отблесках света, и округлые цветы, взгромоздившиеся между ними, словно яркие птицы. Линда потянула к себе цветок вербены, помяла его в ладони и протянула матери.
— Какой приятный аромат! — сказала миссис Фэйрфилд, поднося цветок к носу. — Доченька, ты не замерзла? Ты вся дрожишь. И руки холодные. Пойдем-ка домой.
— О чем ты думала? — спросила Линда. — Расскажи.
Но миссис Фэйрфилд произнесла:
— Да ни о чем я на самом деле не думала. Когда мы шли по саду, мне стало интересно, какие фрукты и ягоды у нас растут и много ли удастся осенью заготовить варенья. В огороде нашлись роскошные кусты черной смородины и крыжовника. Я их сегодня приметила. Хочется, чтобы полки в кладовой были сплошь забиты нашим домашним вареньем…
Дальше в рукописи содержится следующее примечание:
Один необычный факт о мадам Аллегр. У нее очень красивая походка — просто очаровательная. Я только что видела, как она прошла вглубь сада с ведром в одной руке и корзиной в другой.
Каждый вечер перед сном готовить уголь. Тогда утром останется только спуститься, поднести спичку к воронке, и к тому времени, когда оденешься, все уже будет готово! Очень разумно.
Снова приходится продираться. Я так тревожусь и переживаю из-за «Сардинии»[7], что просто не могу писать. Написанное раньше кажется мне ужасно, невозможно хорошим по сравнению с тем, что я написала вчера. Мне кажется, если со мной случится очередное потрясение (!) — если, например, объявится мадмуазель Марта[8], то я, пожалуй, справлюсь, но сейчас je veux mourir[9]. Надо написать письмо Берил к Нэн Фрай.
Как это утомительно.
«Дорогая моя Нэн, не сочти за свинство, что я так долго не писала: милая, у меня не было ни одной свободной минутки, и даже сейчас я так измучена, что еле держу в руках перо.
Что ж, страшное дело сделано. Мы действительно выбрались из головокружительного городского водоворота (!)
и вряд ли когда-нибудь вернемся обратно, поскольку мой зять приобрел этот дом, по его собственным словам, „цели ком и полностью“.
В каком-то смысле это ужасное облегчение, ведь он грозился переехать в деревню с тех самых пор, как я стала с ними жить, и, должна сказать, дом и сад ужасно хороши — в сто раз лучше той страшной городской каморки.
Но я похоронена заживо, моя милая… Хотя нет, это неподходящее слово.
У нас есть соседи, но они простые фермеры — здоровенные мужланы, которые как будто постоянно доят коров, и две страшные бабы с торчащими зубами. Когда мы переехали, они принесли нам сконов и сказали, что всегда готовы нам помочь. Моя сестра живет в миле отсюда, и она говорит, что не знает здесь ни одной живой души, так что, я уверена, и мы никогда ни с кем не познакомимся, и сомневаюсь, что кто-нибудь приедет к нам в гости из города. Сюда, конечно, ходит автобус, но ни один приличный человек даже под страхом смерти не проедет шесть миль в этой старой ужасной грохочущей колымаге с черными кожаными бортами.
Такова жизнь! Печальный конец бедняжки Б. Через пару лет я превращусь в безобразное чучело и заявлюсь к тебе в гости в макинтоше и бескозырке, подвязанной белой шелковой дорожной вуалью!
А Стэнли говорит, что мы уже обжились (да, после двух недель самого жуткого кошмара в моей жизни мы и впрямь „обжились“), и теперь он собирается каждую субботу приглашать друзей по клубу на партию в теннис. Сегодня он пообещал нам целых двоих — словно это ПОДАРОК СУДЬБЫ. Эх, милая моя, видела бы ты этих его одноклубников… толстяки, без жилета и смотреть страшно, да еще ступни вечно заворачиваются внутрь — очень странно смотрится, когда они в белых туфлях ходят по корту. К тому же они ежеминутно подтягивают брюки — представляешь? — и лупят ракетками по воображаемому мячику.
7
«Сардиния» — круизный лайнер британской компании