– Итак, джентльмены и леди, занавес закрылся. На этом первое действие заканчивается… и, следовательно, начинается второе.
«Я пытался здесь представить Вам картину этого порока, ужасный облик которого никакие мои краски не могут преувеличить. Но какая кисть в состоянии нарисовать ужасы возмездия, которое Писание предрекает тем, кто в нем повинен?
Ради чего Вы обрекаете себя на такое наказание? И ради какой награды Вы навлекаете все эти бедствия на другого? Я прибавлю, – на своего друга? Ради обладания женщиной, ради минутного удовольствия? Но если ни добродетель, ни религия не в силах обуздать ваше непомерное вожделение, то разве мало есть женщин, столь же красивых, как жена вашего друга, хотя и не столь чистых, которыми вы можете обладать с куда меньшей долей вины? Что же в таком случае побуждает вас губить себя и своего друга? Уж не придает ли особая гнусность подобного проступка некую остроту этому греху? Или же от уверенности, что наказание будет в данном случае особенно суровым, возрастает и получаемое удовольствие?
Но если вы настолько утратили всякое чувство страха, стыда и доброты, что вас не удерживают ни беды, которые вы навлечете на себя безмерной низостью своего поступка, ни бесчестье, в которое вы ввергнете других, позвольте мне все же показать вам, как трудно, – я могу даже сказать, невозможно – будет вам добиться успеха. Вы атакуете крепость, возвышающуюся на скале; женщина, обладающая целомудрием, стойко оберегаемым счастливым природным душевным складом и непоколебимыми принципами религии и добродетели, которые были привиты ей воспитанием и взлелеяны и укреплены привычкой, такая женщина должна быть неприступной даже и без той крепкой и постоянной любви ее мужа, которая оберегла бы и душу менее нравственную и с худшими наклонностями. Чего вы, в сущности, добиваетесь, как не того, чтобы посеять недоверие, а возможно, и рознь между счастливыми супругами, хотя и здесь, я уверен, вам не удастся преуспеть без того, чтобы навлечь неминуемую гибель и на собственную голову?
А посему послушайтесь моего совета и удержитесь от этого чудовищного преступления; оставьте тщетные попытки взобраться на этот крутой обрыв, которого Вам никогда не одолеть и где Вас, вероятнее всего, постигнут вскоре полное падение и гибель; при этом надеяться Вы можете только на то, что погубите заодно и лучшего своего друга.
Мне приходит на ум лишь еще один довод, и уж, что говорить, крайне безнравственный, а именно: за то самое время, которое вы растратите на тщетные усилия, вы вполне могли бы увенчать свои порочные попытки успехом у других».
И тут кончается сия мрачная песенка.
– Будь я проклят, – воскликнул один из слушателей, – доводилось ли еще кому-нибудь из смертных выслушивать такую дурацкую дребедень?
– А мне, черт возьми, пришелся по душе последний довод, – возразил другой. – Будь я проклят, но в этом есть кое-какой смысл; я и в самом деле скорее предпочел бы заглянуть, когда мне вздумается, к мадам Д-г-с,[316] чем две недели кряду ухаживать за добродетельной сучкой.
– Послушай, Том, – крикнул один из присутствующих, – а что если это слова положить на музыку? Давай устроим подписку, с тем чтобы музыку к ним сочинил Гендель; ну и славная получится из этого оратория.
– Будь я проклят, Джек, – возразил другой, – мы сделаем из этого псалом и будем распевать его в воскресенье в Сент-Джеймской церкви, а я еще надену для такого случая короткий парик, провалиться мне на этом месте.
– Как вам не стыдно, джентльмены, как вам не стыдно! – упрекнул собравшихся подошедший к ним монах. – Уж не думаете ли вы, что в ваших непристойных шутках есть хоть капля остроумия или юмора. А если бы даже и были, то навряд ли хоть сколько-нибудь искупает оскорбление религии и добродетели.
– Вот это да! – присвистнул один. – Да это никак и взаправду монах.
– Уж кто бы там я ни был, – ответил монах, – а вот вы, надеюсь, по крайней мере именно то, чем кажетесь. Ради блага нашего потомства, не дай Бог, чтобы вы оказались джентльменами.
316
Речь явно идет о «матушке» Дженни Дуглас (ум. 1761) – см. примеч. 1,51; в 40-е годы приобрела репутацию повелительницы всех потаскух Ковент-Гардена, однако на старости лет раскаялась.