– Послушай, Джек, – крикнул один из них, – давай подбросим этого монаха на одеяле.
– Меня на одеяле? – переспросил монах. – Клянусь достоинством мужчины, да я любому из вас вмиг сверну сейчас шею, как вонючему цыпленку.
И с этими словами он сорвал маску, за которой скрывалась физиономия полковника Бата во всем ее устрашающем величии; этого было достаточно, чтобы дерзкие хлыщи тотчас бросились врассыпную, подобно троянцам, узревшим лицо Ахилла.[317] Полковник счел ниже своего достоинства преследовать кого-либо из них, за исключением того, кто держал в руке письмо, которое полковнику хотелось получше прочитать и которое тот с готовностью ему отдал со словами, что оно – к его услугам.
Заполучив письмо, полковник постарался найти наиболее уединенное место, чтобы внимательно его перечесть; несмотря на отвратительное чтение, кое-какие пассажи понравились полковнику. Он только что успел дочитать письмо до конца, как увидел проходившего мимо Бута; окликнув его, полковник вручил письмо ему, попросив положить в карман и прочитать как-нибудь на досуге. При этом он весьма одобрительно отозвался о прочитанном и сказал Буту, что ему будет небесполезно познакомиться с письмом, как, впрочем, всем молодым людям.
Бут все еще не видел своей жены, но поскольку был уверен, что она находится в обществе миссис Джеймс, то и не беспокоился на ее счет. Продолжить дальнейшие поиски жены ему помешала дама в голубом домино, которая вновь с ним заговорила. На этот раз Бут обнаружил, что она очень хорошо его знает, что это дама из общества и что она явно испытывает к нему особый интерес. Однако хотя он и был человеком жизнерадостным, но действительно так любил свою Амелию, что ни о какой другой женщине даже и не помышлял, а посему (не будучи, правда, в полном смысле этого слова Иосифом[318]) он все же не был способен, как мы уже видели, на предумышленную неверность. Во всяком случае он был настолько холоден и равнодушен к намекам своей дамы, что она стала жаловаться на то, что ей с ним скучно. Подошедшая к ним опять пастушка, услыхав эти обвинения против Бута, подтвердила их справедливость, сказав:
– Это самый скучный человек на свете, уж можете мне поверить, сударыня. Увидя вас вторично с ним, я чуть было не приняла вас за его жену, потому что, уверяю вас, он очень редко проводит время с кем-либо еще.
– А вы что, так хорошо с ним знакомы, сударыня? – осведомилось домино.
– Во всяком случае эта честь, я полагаю, выпала мне значительно раньше, нежели вашей милости, – ответила пастушка.
– Возможно, что и так, сударыня, – воскликнуло домино, – однако я просила бы вас не вмешиваться сейчас в наш разговор, потому что нам необходимо поговорить об одном важном для нас обоих деле.
– А я считаю, сударыня, – сказала пастушка, – что у меня есть к этому джентльмену не менее важное дело, чем ваше, а посему не будет ли вашей милости угодно самой удалиться?
– Любезные мои дамы, – воскликнул Бут, – прошу вас, не ссорьтесь из-за меня!
– А я вовсе и не собираюсь ссориться, – ответило домино, – раз уж вы так равнодушны, я без всяких сожалений отказываюсь от своих претензий. Если бы вы не были самым тупым малым на свете, вы бы, я уверена, давно бы уже меня узнали.
С этими словами она оставила Бута в обществе пастушки, пробормотав про себя, что та, без сомнения, одно из тех жалких существ, о которых никто и понятия не имеет.
Пастушка, тем не менее, расслышала это язвительное замечание и в ответ громко осведомилась у Бута, где он подобрал это ничтожество.
– Смею вас уверить, сударыня, – ответил Бут, – что мне известно о ней ровно столько же, сколько и вам; я познакомился с ней здесь, на маскараде, точно так же, как и с вами.
– Как и со мной? – переспросила она. – Да неужели вы думаете, что если бы это было наше первое знакомство, то я стала бы напрасно тратить на вас столько времени? Что же касается вас, то я охотно верю, что женщина, бывшая некогда с вами в близких отношениях, едва ли добьется этим у вас каких-либо преимуществ.
– Мне, сударыня, – проговорил Бут, – неизвестно, чем именно я заслужил подобный отзыв, как неизвестна и та особа, которую я должен за него благодарить.
– Так, значит, у вас хватает наглости, – воскликнула дама своим настоящим голосом, – притворяться, будто вы меня не помните?
– Нет, теперь мне сдается, что я уже когда-то прежде слыхал этот голос, – промолвил Бут, – но только, ей Богу, никак не могу вспомнить, чей же он?
317
Видимо, имеется в виду тот эпизод «Илиады», когда один вид греческого героя Ахилла, потрясенного известием о гибели своего друга Патрокла, и его горестные вопли устрашили троянцев и заставили их отступить (XVIII, 203–231).
318