Священник, с естественной для автора мнительностью, отнес гримасу, исказившую лицо Бута, на счет своей проповеди, или письма, посвященного этой теме; он был слегка задет и промолвил внушительным тоном:
– Мне было бы приятно узнать причину столь неумеренного веселья. Неужели прелюбодеяние, по вашему мнению, – предмет, достойный шутки?
– Совсем напротив, – возразил Бут. – Но можно ли удержаться от смеха при мысли, что кто-то взялся читать проповедь на такую тему, да еще в таком месте?
– Мне очень грустно наблюдать, – промолвил доктор, – как далеко зашла развращенность нашего века – ведь забыта не только добродетель, но не соблюдается даже и благопристойность. Сколь распущенными должны быть нравы любой нации, у которой подобное надругательство над религией и моралью может совершаться с полной безнаказанностью! Едва ли кто еще так любит истинное остроумие и юмор, как я, но осквернять то, что свято, шутками и зубоскальством[321] – это верный признак недалекого и порочного ума. Именно на этот порок обрушивается Гомер, изображая отвратительный образ Ферсита.[322] Пусть уж дамы меня извинят за то, что я напомню вам это место, поскольку вы, я знаю, достаточно знакомы с греческим, чтобы понять его:
И тут же прибавляет:
Гораций тоже в свой черед описывает подобного мерзавца:
и говорит дальше о нем:
– Ах, восхитительный Гомер, – воскликнула миссис Аткинсон, – насколько же он выше всех других поэтов!
– Прошу прощения, сударыня, – сказал доктор, – я совсем упустил из вида, что вы у нас знаток древности; правда, я и понятия не имел о том, что вы так же хорошо знаете греческий, как и латынь.
– О, я не претендую на то, чтобы быть судьей в греческой поэзии, – отозвалась миссис Аткинсон, – но думаю, что все же немного пойму Гомера; по крайней мере, если буду время от времени заглядывать в латинский перевод.[327]
– Прошу вас, сударыня, скажите тогда, – осведомился доктор, – как вы относитесь в таком случае вот к этим строкам из речи Гектора, обращенной к Андромахе:[328]
А как вам нравится образ Гипподамии,[330] которая, будучи самой хорошенькой девушкой и самой искусной рукодельницей своего времени, заполучила себе в мужья одного из лучших воинов Трои? Если не ошибаюсь, Гомер в числе прочих ее достоинств называет и благоразумие, но вот что-то не припомню, чтобы он хоть раз представил нам ученую женщину. Не находите ли вы, что это довольно-таки серьезное упущение для столь восхитительного поэта? Впрочем, Ювенал[331] вполне вознаградил вас за это упущение, поскольку он достаточно подробно рассказывает о познаниях римских дам своего времени.
– Какой же вы насмешник, доктор, – сказала миссис Аткинсон. – А что в том плохого, если женщина ученостью своей не уступает мужчине?
– Позвольте мне в таком случае задать вам другой вопрос, – сказал доктор. – А что плохого в том, если мужчина в искусстве владения иглой не уступает женщине? И, тем не менее, скажите мне честно, с большой ли охотой вы вышли бы замуж за мужчину с наперстком на пальце? Неужто вы серьезно считаете, что иголка так же уместна в руке вашего мужа, как и алебарда?
– Что касается воинских доблестей, то здесь я на вашей стороне, – ответила миссис Аткинсон. – Гомер и сам, как я хорошо помню, заставляет Гектора сказать жене, что воинское поприще[332]… одним словом, то, что по-гречески обозначается словом… полемос,[333] это есть занятие, приличествующее только мужчине, и я полностью с ним согласна. Мужеподобные женщины, какие-нибудь амазонки, мне так же ненавистны, как и вам; но, скажите на милость, что вы находите мужеподобного в учености?
321
Как указывает в своем комментарии Боуэрс, мнение Гаррисона совпадает с точкой зрения Джона Брауна (1715–1766), опубликовавшего как раз во время работы Филдинга над «Амелией» памфлет «Эссе по поводу Характеристик (Essay on the Characteristics. L., 1751), направленный против суждений английского философа и моралиста Энтони Шафтсбери (1671–1713). В своих работах «Письмо касательно энтузиазма», «Опыт о свободе остроумия и юмора» (1709) и особенно в работе «Характеристики людей, нравов, людей и времени» (1711) Шафтсбери провозгласил, что осмеяние – самый верный способ испытания истины, в том числе и религиозной, чем, по мнению Брауна, стимулировал распространение вольнодумства. Филдинг, как и его герой доктор Гаррисон, объявлял в своем «Ковент-Гарденском журнале», № 10 от 4 февраля 1752 г., что охотно передал бы сочинения Аристофана и Рабле палачу для предания их огню, поскольку «умысел авторов очевидно состоял в том, чтобы сжить со свету умеренность, скромность, достоинство, добродетель и религию».
322
323
Это место перефразировано у Поупа следующим образом:
(примеч. Г. Филдинга).
325
В латинском оригинале здесь цитируется Сатира Горация (1,4, 82–83); однако Филдинг цитирует эти строки в переводе Филиппа Фрэнсиса (1708–1772), чьи переводы Горация в 4-х томах были опубликованы в 1746–1747 гг., и в его переводе это, соответственно, строки 107–108. В русском переводе М. Дмитриева эти строки переданы так:
327
Как уже указывалось выше, греческие тексты печатались обычно с параллельным латинском переводом.
328
329
330
331