– Я знаю, что нахожусь в крайности, – воскликнул Бут, – но все же и теперь у меня есть одно утешение, с которым я ни за что не расстанусь, – это мое доброе имя. А что касается самых насущных житейских нужд, то лишить нас самого необходимого не так-то просто; да ведь и никому из людей не суждено нуждаться в них слишком долго.
– Клянусь, сударь, я и не подозревал, что вы такой глубокомысленный философ. Поверьте мне, однако, что на расстоянии эти материи выглядят куда менее устрашающими, нежели когда они становятся повседневным уделом. Боюсь, вы тогда обнаружите, что от чести так же мало проку в кулинарном деле, как и, по уверению Шекспира, в лечебном.[343] Да провалиться мне на этом месте, если я не хочу, чтобы милорд был так же неравнодушен к моей жене, как к вашей. И обещаю вам, что я бы вполне положился на ее добродетель, а если бы ему и удалось одержать над ней верх, то в свете нашлось бы немало людей в таком же положении, и это помогло бы мне сохранить лицо.
Между тем собеседники уже почти опорожнили вторую бутылку и Бут, ничего на это не ответив, попросил принести счет. Трент всячески уговаривал его распить еще и третью, но Бут наотрез отказался, и вскоре после этого они расстались, не слишком довольные друг другом. Однако их взаимные неблагоприятные впечатления были, конечно, совершенно различного свойства. Трент заключил, что Бут весьма недалекий малый, а у Бута возникло подозрение, что Трент не очень-то отличается от обычного проходимца.
Глава 8, содержащая некое письмо и прочие материи
А теперь мы возвратимся к Амелии, которой вскоре после того, как ее муж пошел прогуляться с мистером Трентом, посыльный принес нижеследующее письмо, тотчас же ею распечатанное и прочитанное:
«СУДАРЫНЯ, быстрота, с которой я выполнил первое же Ваше, повеление, надеюсь, докажет вам мою готовность всегда повиноваться любому приказу, каким Вам угодно будет меня удостоить. Не скрою, я вел себя в этом пустячном деле так, словно на карту была поставлена моя жизнь; впрочем, откуда мне знать, быть может, так оно и есть, ибо эта незначительная просьба, с которой Вы соблаговолили ко мне обратиться, вызовет признательность очаровательной особы, от которой зависит не только мое счастье, но, как я совершенно убежден, и моя жизнь. Позвольте мне благодаря этому незначительному событию хоть немного возвыситься в Вашем мнении, как вы возвысились в моем, ибо если и возможно еще что-нибудь прибавить к чарам, коими Вы обладаете, то это, пожалуй, тот исполненный благожелательности пыл, с которым Вы ходатайствовали о деле вашей подруги. Льщу, разумеется, себя надеждой, что отныне и она станет моим другом и ходатаем перед самым прекрасным существом ее пола, для чего у нее теперь есть основание, и каковым ходатаем, как Вам угодно было мне намекнуть, она являлась и прежде. Позвольте умолять Вас, сударыня, о том, чтобы драгоценное сердце, столь склонное сочувствовать бедствиям других людей, не осталось непреклонным лишь к тем страданиям, которым оно само причиной. Позвольте молить Вас, чтобы тот, кто более всех на свете жаждет снискать Ваше участие, не оказался единственным, кто имеет основание считать Вас жестокой. Сколько раз я вновь и вновь воскрешал в своих мыслях, в своих мечтаниях те две краткие минуты, что мы останавливались вдвоем! Увы, сколь слабы эти усилия воображения! Я бы ничего не пожалел, только бы это блаженство еще раз повторилось! В Вашей власти, сударыня, удостоить им того, чьи желания, воля, достояние, сердце, жизнь всецело в Вашей власти. Прошу Вас, даруйте мне только единственную милость – соблаговолите прийти на ужин к леди… Вы можете без всяких опасений удостоить меня минутным взглядом, минутным разговором; я не стану просить о большем. Мне известна Ваша деликатность, и я скорее умру, нежели оскорблю ее. Будь у меня только возможность время от времени видеть Вас, – боязнь Вас оскорбить помогла бы мне, я думаю, навеки похоронить любовь в своей груди, но не иметь никакой возможности хотя бы видеть ту, по ком так страстно томится мое сердце, – это свыше моих сил. Вот единственная причина, вынудившая меня открыть мою роковую тайну. Пусть это послужит мне извинением в Ваших глазах. Мне нет нужды подписывать это письмо, – на нем останется след моего сердца, которое, надеюсь, в нем заключено; нет также нужды завершать его какими-нибудь принятыми в таких случаях словами, ибо ни в одном языке нет благоговейных слов, способных выразить всю искренность и муку, жар и поклонение, которыми исполнена моя любовь к Вам».
343
Здесь имеются в виду слова Фальстафа, опустившегося, потерявшего всякие подобающие рыцарю-дворянину нравственные устои, паразитирующего на чужих пороках (характерно, что его слова импонируют именно Тренту): «Может ли честь приставить новую ногу? Нет. А руку? Не может. А уврачевать рану? Тоже нет. Значит честь не хирург? Нет» («Генрих IV», часть 1,1; пер. Б. Пастернака).