— Ни в коем случае. А что, я похож на рыбака?
Она покачала головой.
— Ну уж нет, слава богу, скорее, на любовника. — И снова ткнула пальчиком вправо. — Считается, что это старейшая часть Парижа, построенная еще до Рождества Христова и названная Лютецией. В буквальном переводе это означает «парижский город». Тогда тут жили только рыбаки и кельты… Кстати, в нашем герре Фореллене на самом деле есть что-то рыбье, что-то на редкость скользкое, ты не находишь?
Палмер бросил на нее быстрый взгляд.
— А почему ты называешь его «герром»?
— Потому что на немецком языке «Фореллен» означает «форель». То есть рыбу, значит, что-то скользкое.
— Mein Gott![29]
Элеонора тихо хихикнула и снова ткнула своим пальчиком, но уже в левую сторону, показывая на величавый собор Нотр-Дам, теперь уже полностью отреставрированный и торжественно сияющий в белой дали.
— Но это последний памятник, который я тебе показываю, мой самый любимый, самый молодой любовник, — прошептала она.
— Ну ладно, хватит о молодых.
— Но сегодня ты на самом деле очень молодой.
— Тогда по сравнению со мной ты просто младенец. Тебе сейчас не дашь даже восемнадцати!
— Значит, я почти как твоя дочь. Как ты тогда говорил? Выглядишь от пятнадцати до тридцати? — Она взяла его руку. — Здо́рово. Но учти, женщинам никогда нельзя доверять, особенно когда речь заходит об их возрасте.
— Только возрасте? А в других вещах?..
— Они уже наверняка подают десерт, — с ласковой улыбкой перебила она его, потянув за собой. — Пойдем вниз. О рыбах договорим потом.
Они вернулись во внутренний салон, со сплошными окнами вместо стен, как раз когда фотограф снимал посетителей. Естественно, если те того хотели. На память. А на их столике уже стояла открытая бутылка белого сухого вина — видно, официант, почувствовав богатых клиентов, расстарался! Палмер, жестом попросив его наполнить бокалы, молча чокнулся, как бы предлагая тост за ее здоровье.
— Мы разворачиваемся, — бросив взгляд в окно, заметил он.
— Да, разворачиваемся. Но у нас все равно есть как минимум еще час. Целый час да еще с хвостиком! За те деньги, которые мы им платим, эти прогулочные катера полностью обеспечивают все виды услуг.
— Что ж, приятно видеть твою рачительность. Умеешь считать деньги и, наверное, тратить их с толком.
— Тратить их с толком? Да, приходится. Единственный из всех, кого я знаю, и кому не надо этого делать, это ты.
Палмер, согласно кивнул.
— Скажи, а тебе не хотелось бы, чтобы я купил тебе особняк на Сен-Луисе?
Зрачки ее глаз резко расширились. Затем, когда через несколько коротких мгновений удивление прошло, Элеонора широко ухмыльнулась.
— Всего один? А почему не два? Или даже больше? — Она тоже подняла свой бокал с охлажденным вином. — Ну, тогда давай за тебя! Да, любить банкира, оказывается, очень забавно.
Чокаясь с ней, он искренне засмеялся.
— Знаешь, для банкира это еще забавнее, уверяю тебя.
Она придвинулась поближе к нему, наклонилась, слегка куснула за мочку уха.
— Вуди, это правда, что ты не любил ни одну женщину так, как меня? На самом деле?
— Да, на самом деле.
— Как мило… Тогда скажи мне, пожалуйста: любишь ли ты меня настолько сильно, что, если я прикажу тебе, ты не побоишься обнять меня, затем встать на колени и осыпать всю страстными поцелуями? Сверху донизу и прямо здесь, вот за этим самым столом.
— Peut-être.[30]
— А затем сорвать с меня одежду и заняться любовью? Прямо здесь!
— Immédiatement.[31]
— На виду у всех этих зевак?
— Mais certainement.[32]
— Что ж, тогда давай, — прошептала она, снова куснув его в мочку уха. — Я так хочу!
Палмер резко отодвинул свой стул, начал опускаться на колени, но Элеонора остановила его и жестом приказала вернуться на стул.
— Ладно, хватит, поблефовали и будет, — со смехом сказала она. — Хотя, согласись, я все-таки оказалась права. Ты не столько банкир, сколько любовник. Причем, похоже, страстный любовник.
— Sans doute.[33]
— И к тому же явный языковед.
— Décidément.[34]
— Более того, судя по всему, языковед по нижним разделам женского тела.
Вудс захохотал так искренне и громко, что люди за соседними столиками удивленно обернулись.
— Полагаю, вам виднее, мадемуазель, — придя в себя и приняв серьезный вид, произнес он.
Они, снова чокнувшись бокалами, отпили по глотку дешевого белого вина. Палмер оглянулся вокруг.