А Тед чувствовал себя лжецом, да, собственно, он и лгал, ибо, лежа в постели, размышлял про себя, что ни капельки не любит Глорию, проклинал себя за то, что не отбоярился от этого брака еще до того, как случилось непоправимое. Он никак не мог смириться с мыслью о необходимости подготовиться к рождению ребенка, понятия не имел, что вообще надо думать. Думал только о том, что ему предстоит написать еще девять глав диссертации из десяти, и что профессора в него не особо верят, так что надо бы уж расстараться. Даже тогда Тед сей же миг осознал весь отвратительный эгоизм своих рассуждений, но ничего с собою поделать не мог. Так он себя и оправдывал. Дескать, он, бедняга, страдает врожденной моральной неустойчивостью, и помочь здесь не в силах ни медицина, ни обращение к разуму. Должно быть, во время беременности, когда он только-только формировался, его мать питалась неправильно – интересно чем? И тут же в голове мелькнула мысль, что надо бы позаботиться о пищевом режиме для Глории, – пожалуй, первая достойная мысль за долгое время.
Тед оглянулся на жену: Глория спала, крепко стиснув губы в этакой гримаске – видимо, сны докучали, – и твердо решил впредь радоваться ситуации. Иначе говоря, примирился с неизбежным.
На следующее утро, сидя за столом в кухне – за так называемым завтрачным столом, – как они никогда не сиживали ни по привычке, ни по заведенному распорядку, Стриты вместе ели бублики и вместе же молчали. Наконец Тед вздохнул – вздохнул довольно-таки демонстративно, так что Глория не могла не спросить:
– Что такое?
– Я рад, что мы станем родителями.
– Правда?
Тед кивнул.
– Это нас еще больше сблизит, – солгал он. – Я знаю, мать из тебя получится ну просто замечательная. Вот насчет себя не уверен.
– Ты тоже не подведешь, – заверила Глория, накладывая еще чуть-чуть сливочного сыра на черничный бублик – размазывая, так сказать, комментарий. Она улыбалась, но не Теду. А в пространство перед собою.
Три недели спустя у Глории приключился выкидыш в ванной комнате мотеля на Аутер-бэнкс.[xxix]
Тед ждал жену в пустом вестибюле всей из себя распальцованной клиники «скорой помощи». Был двенадцатый час ночи, регистраторша, нимало не смущаясь, болтала по телефону со своим парнем и одновременно слушала легкую рок-музыку: приглушенно играло радио.
Наконец регистраторша повесила трубку и шумно, мечтательно вздохнула.
– Эти мне романы, – обронила она.
Тед кивнул.
Наконец вышла Глория. Тед знал, что случилось, и впервые в жизни сказал то, что нужно – то есть ничего. Он просто обнял жену – и она расплакалась. Через плечо Глории он видел: регистраторша за стойкой понимающе кивает. Увы, как это было свойственно Теду в те времена, его здравомыслия хватило ненадолго, и, усаживая Глорию в машину, он ляпнул:
– Я понимаю, родная, это тяжело, но, может, оно и к лучшему. Может, мы просто еще не готовы к такому шагу.
Глория осталась ждать в машине, пока Тед, ссутулившись, побрел обратно в клинику – бинтовать указательный палец. Прищемленный захлопнутой дверью.
Утреннее солнце палило немилосердно; конгрегацию явно не вдохновляла ни жара, ни миссия как таковая. Джеральд и еще двое мужчин выкатили блестящую отполированную пушку и установили ее в самом центре открытого пространства. Большой Папа неспешно описал широкий круг, чуть подпрыгивая на жирных, благоуханных ногах – по всей видимости, ужасно довольный и своей вспотевшей тушей, и лохматой шевелюрой.
– Это, – сообщил Большой Папа, остановившись и взмахом руки указывая на орудие, – бронзовая 57-миллиметровая гладкоствольная пушка времен Гражданской войны. Весит восемьсот восемьдесят фунтов. Но этим ее весомость не исчерпывается. Это оружие Союза[xxx] было захвачено конфедератами, точно так же, как мы захватили сие орудие Сатаны. Что за красавица наша пушечка! – Он ласково, словно гладя, провел рукой по стволу.
Пока Большой Папа вещал, Джеральд и Синтия, воспользовавшись моментом, подняли Теда на ноги. По прикосновению Синтии Тед понял, что она таки смягчилась по отношению к нему, хотя и не знал доподлинно, что эта мягкость означает. Чего Синтия хочет – чтобы пленника пощадили, или просто чтобы он не слишком-то страдал? Или, в своем прискорбном религиозном ослеплении, желает лишь одного: чтобы демон не утащил ее с собою в бездны ада? Синтия не сознавала, что они уже в аду, причем оба, – однако ее ад глубже, ибо означает непонимание.