Моделью для этой войны является Суперкубок. Эти соревнования требуют длительной подготовки, даже не считая игр плей-оф. Для формирования соответствующего имиджа требуется по меньшей мере две недели, то есть триста тридцать шесть часов. И все это ради часовой игры.
И вот наступает эта большая игра. Мы вступаем в страну и наносим поражение противнику. За один час. Как в регби. Мы возвращаемся домой. Все кончено. И устраиваем парад победы».[92]
Хартман, для того чтобы помочь сделать Биглу сэгуэ к следующему этапу, говорит:
— А теперь давайте сделаем паузу и поговорим о реальных вещах. Удастся ли нам соединить все эти элементы — Гитлера, Польшу, союзников и уверенность в победе? — словно это и есть разговор о реальности.
Бигл смотрит президенту в глаза. Он не торопится отвечать. Собеседников надо убедить в том, что все хорошо продумано, предусмотрено и не предполагает ковбойского наскока.
— Существуют неопровержимые факты. Соединенные Штаты могут начать войну без непредвиденных отрицательных реакций. Это факт. Мы можем вести войну практически без жертв. Это тоже факт. Поэтому на самом деле проблема заключается лишь в обрамлении. Здесь нет ничего нового. Речь идет лишь о том, чтобы использовать это обрамление более эффективно. Как только мы это осознали, мы поняли, что моя роль не является такой уж радикальной, как это может показаться на первый взгляд. И, имея все это в виду, я отвечаю «да». Мы определенно сможем это сделать.
Бигл говорит, что место действия должно находиться на Востоке или в Северной Африке, и объясняет почему.[93] Оба эти района предоставляют вполне приличный ассортимент Гитлеров — Муамар Каддафи, Хафез Асад, Саддам Хусейн, Рафсанжани или на худой конец, какой-нибудь новый аятолла.
Недостатка в Польшах тоже нет. Ливия снова вторгается в Чад, или в Судан, или в Алжир, или даже в Египет. Алжир может захватить Марокко. Ирак может напасть на Саудовскую Аравию, Кувейт или Сирию. Иран может пересечь залив и начать агрессию против Арабских Эмиратов, Омана, Кувейта или Саудовской Аравии. Сирия может захватить Иорданию.
— Мы вступаем в ту область, которая потребует магистра дипломатии, — говорит Хартман, обращаясь к президенту. — Человека, который лично знаком с главами государств.
— Нас поддержит Мэгги Тэтчер, — размышляя вслух, говорит президент — Я могу переговорить с Миттераном. Что касается Горби, то, сказать по правде, он в нас нуждается гораздо больше, чем мы в нем. Тут у нас есть преимущество, так как ООН в наших руках.
— Я бы только хотел знать, — говорит Бейкер, — как вы собираетесь убедить кого-нибудь из глав государств исполнить роль Гитлера в вашем фильме. А что, если они вспомнят о том, что Германия проиграла, а Гитлер закончил свои дни в бункере? Вы собираетесь предложить им заведомо проигрышную ситуацию, и они не настолько глупы, чтобы не понимать этого.
— Мы рассматриваем Гитлера как подлеца и негодяя высшей марки, — отвечает Бигл. — Но на Среднем Востоке многие считают его героем. Там восхищаются его силой. Там верят в мученичество. К тому же это возможность сыграть выдающуюся роль на мировой сцене. И даже проигрыш в конфликте с Соединенными Штатами сделает из них героев в арабском мире. Поэтому, хотя мы и считаем это заведомо проигрышной ситуацией, в глазах людей с другим менталитетом это предложение будет выглядеть беспроигрышным. По крайней мере на первый взгляд.
— И тут вам повезло, что именно я являюсь вашим президентом, — встревает Буш. — Я не шучу. Кто из президентов обладал такими связями, таким опытом и такой проницательностью, чтобы осуществить эту затею? Вы замыслили очень сложное дело. Война никогда не бывает простой. Но эта предполагает участие союзников, противника, а на каком-то этапе, возможно, вам придется привлечь ЦРУ и даже ООН. В Америке еще не было ни одного президента, который работал бы в ООН и мог утверждать, что знает структуру этой организации. Или, например, Китай. Ну вы понимаете.
Чем больше Буш слушал, тем больше ему нравилось то, что придумали эти голливудские ребята. По крайней мере теперь он знал, чем ему заняться. А Джордж не умел сидеть без дела. И как ни странно, даже будучи президентом и постоянно находясь в движении, он испытывал дефицит занятий. Отчасти это объяснялось тем, что он взял на себя обязанность не совершать ничего существенного в области политики, продолжая стратегию Рейгана, заключавшуюся в недеянии. Однако по целому ряду причин он понимал это совсем не так, как его предшественник: зачастую его недеяние приводило к полной запущенности дел или излишнему усердию, из-за чего впоследствии требовалось все пересматривать; кроме того, он не верил в философию недеяния и спал гораздо меньше, чем Рейган, поэтому отсутствие конструктивной или даже деструктивной деятельности очень его мучило.
92
Хартман был доволен тем, что этот план находился в соответствии с одним из основных постулатов Сунь-Цзы, хотя Бигл и пришел к нему окольными путями: «С тех пор как я понял, что военная кампания может быть быстротечной, я перестал видеть преимущества в затяжных войнах. Не было еще ни одной страны, которая выиграла бы от ведения затяжной войны».
93
Бигл считает, что с кинематографической, военной и политической точек зрения Соединенным Штатам нужно нечто вроде ровного футбольного поля с разметкой для регби.
В джунглях, как во Вьетнаме, или в горах, как в Италии и Югославии, ты кого-то убиваешь, побеждаешь, а потом оглядываешься и видишь, что остальные попрятались за деревьями или в пещерах.
А в пустыне, степи или на равнине противника можно изгнать раз и навсегда.
Поэтому исходя из ландшафта Соединенные Штаты не должны вести войну в Южной Америке, Юго-Восточной Азии, большей части Африки, Индонезии, на Филиппинах и в Корее. Помимо этого у Бигл а были еще и политические соображения. Никаких войн в Европе. Это слишком дорого. Никаких ядерных войн. Что исключало Россию и Китай. Несмотря на то что некоторые области черной Африки являются умеренно военизированными, интуиция Бигла подсказывала, что лучше туда не соваться: даже в случае войны черных против черных можно было запросто оказаться расистом. Очень привлекательными выглядели русско-монгольские степи. Но, увы, они были труднодоступны, так как с одной стороны их окружали непроходимые горы, а с другой — ядерная держава.
Индийский полуостров представлял собой политическую каверзу, уже не говоря о наличии ядерной бомбы. Кроме того любая война приняла бы там религиозный оттенок — индуисты против мусульман, что гораздо менее привлекательно по сравнению с христиано-мусульманской конфронтацией. Но как выяснилось, признаком истинной гениальности являлась организация мусульмано-мусульманского конфликта.