И еще оставалось несколько незначительных вопросов. Один из них был связан с неизбежным повышением цен на нефть. Возможно, не резким, но неотвратимым. Кроме этого, Саддам настаивал на предоставлении доступа к американским средствам массовой информации на протяжении всей войны. Он требовал предоставления прайм-тайм на телевидении с тем, чтобы он мог обращаться к американцам, арабам и народам всего мира.
Хартман уже проконсультировался по этому поводу с Биглом, позвонив ему по защищенной линии связи из филиала «Юниверсал секьюрити» в Риме.
И Бигл одобрил эту идею.
— Это в духе Капры, — откликнулся он. Фрэнк Каира отвечал за создание пропагандистских фильмов в Америке во время Второй мировой войны. Он создавал образ чудовищ из японцев и немцев, пользуясь их собственными съемками. И те, и другие гордились своими быстрыми победами, блицкригом и расовой чистотой своих наций. И они успешно отражали эти чувства в своих фильмах, особенно немцы. А Капра был в восторге от мысли, что сможет использовать их собственное оружие против них.[105]
— Предоставьте ему эту возможность, — советует Хартман президенту. — Саддам разбирается в телевидении еще хуже, чем Майкл Дукакис. Поверьте мне, он человек прошлого века. Чем чаще он будет появляться на телеэкране, тем больше он себе навредит. Биглу эта идея очень понравилась. Он уже представляет, как Саддам с напыщенным видом будет разгуливать со своими штурмовиками по горящим руинам порабощенной страны.
Магдалина Лазло просыпается на рассвете и чувствует, что рядом с ней никого нет. Она протягивает руку, уже зная, что он ушел, и кладет ее на подушку, на которой лежала его голова. Сентиментальный жест. Но ей приятно ощущать эту тоску по ушедшему мужчине.
Она буквально физически ощущает ее и не хочет расставаться с этим чувством. Поднявшись, она надевает халат и направляется на кухню. Снизу доносится какой-то шум. Она ощущает утреннюю прохладу, и ночные грезы о возлюбленном рассеиваются, как призраки при первых лучах солнца. Через мгновение она ощущает аромат свежего кофе. И другие запахи: бекона на сковородке и хлеба в тостере. А потом тихий голос и смех чернокожего.
Она движется практически бесшумно, чтобы подслушать, о чем говорят внизу. Сначала она даже не догадывается, чем вызвано это желание, а потом понимает, что ей хочется увидеть отца и сына. Она пользуется противозачаточными средствами, уже не говоря о том, что ей не так-то просто забеременеть. Если у нее это получится, то это будет второй раз за всю ее жизнь. Ей не удалось забеременеть, даже живя с мужем. Может быть, именно поэтому она так легко соглашалась на интимную связь? Она просто не опасалась беременности и ее последствий — прерванной карьеры, растяжек, обвисших груди и живота, располневших бедер и груза ответственности. И, естественно, появления нового существа, от которого невозможно будет избавиться на протяжении последующих двадцати лет. Как можно было этого не бояться? Она проводит пальцами по волосам. Или, когда она говорила: «Пусть кто-нибудь родится или кто-нибудь умрет», она просто имела в виду, что иначе и заниматься этим не нужно?
У нее было даже специальное название для этой своей ипостаси, точно так же как у некоторых мужчин существуют прозвища для своих пенисов. И объяснялось это одним и тем же: часть начинала руководить целым, и человек испытывал гордость за ситуации, в которых оказывался, невзирая даже на то, что они были чреваты опасностью. Вполне естественно, что эту сторону своей личности Мэгги называла Марией Магдалиной и любила выставлять перед камерой эту распутную, опасную и нежную святую шлюху. Опасную в основном для самой Мэгги. Но именно это ощущение работы без страховки придавало волшебство ее актерской игре. Не мастерство, не грудь и не общая миловидность лица. А ее бесстрашная готовность быть некрасивой, грубой, страстной, глупой, испуганной, властной, злобной, сукой и синим чулком, святой и фригидной. Готовность увидеть возможность там, где ее не существует.
Восемнадцатилетний Мартин Джозеф Уэстон поднимает голову и видит стоящую в дверях Мэгги — халат туго затянут на талии, волосы всклокочены после сна, ноги босые. Ему приходится приложить огромное усилие, чтобы не присвистнуть и не отпустить какое-нибудь замечание в ее адрес, которое прозвучало бы вполне уместно на улице и абсолютно не годится для этого совершенного мира. Она робко улыбается, словно это она вторглась в их дом, и нарушила их покой, и теперь ждет, как они на это отреагируют. И Мартин Джозеф чувствует, что она пронзила его сердце навсегда.
105
Одним из наиболее значительных проектов Капры был семисерийный фильм «За что мы сражаемся». Билл Мойер в своей «Прогулке по XX веку» снял интервью с Капрой, в котором тот рассказывает о приобретении кинохроники у гитлеровской Германии.