Двое мужчин, один – внушительный, но вялый, облаченный в лоснящееся котиковое пальто и коронованный цилиндром, другой – здоровяк в расцвете лет, без пальто и без шляпы, медленно прогуливались по Пенсильвания-авеню. У ворот перед Белым домом они задержались. Старший захрипел и закашлялся, но быстро пришел в себя.
– Вы знаете, как я ценю вашу работу, Алан, – сказал коммодор Вандербильт. – Я называю вас невидимым мотором.
Алан Пинкертон кивнул:
– Невидимый мотор. Мне нравится.
– Без Национального детективного агентства Пинкертона у меня на железных дорогах стало бы больше разбойников, чем пассажиров. И все равно они нас измучили.
– «Молли Магвайрс»[86] обречены на вымирание. Это вопрос времени. Бандиты и смутьяны. Анархисты и кровопийцы. Паразиты и загребатели.
– Уголь – наша кровь. Мы не можем ни терпеть, ни просто позволить себе агитаторов, разлагающих шахты разговорами о гильдиях и профсоюзах.
– Планы разработаны, – сказал Пинкертон. – Дайте себе отдых, коммодор. Инфильтрация – вот ключ к поясу невинности нашей Молли. Скоро этот ключ будет в замке.
– Я полностью вам доверяю, Алан. Но есть еще одно дело. Более личное.
– Понимаю. Можете говорить открыто, сэр.
– Давайте сядем на скамейку. Президент подождет. Полагаю, он с пользой проведет это время.
– Он найдет чем заняться, – сказал Пинкертон. – Вопрос в том, нужен ли вам Большой Белый Отец трезвым?
– Нет, конечно. Сядьте, поговорим минутку. Должен предупредить, дело может показаться смешным.
– Я никогда не смеюсь над чужими заботами.
– Смейтесь, если угодно. Хоть до упаду. Только потом, пожалуйста. А пока сделайте милость.
– Если только могу служить…
– Если кто-то сможет, то один лишь вы. И я не стану обижать вас просьбами сохранять благоразумие.
– Надеюсь, этого никогда не понадобится, – сказал Пинкертон. – Кто у нас покровитель благоразумия, как не я?
– Мне нелегко говорить, – признался Вандербильт.
– Я весь внимание.
– Алан, – произнес старик, громоподобно чихнув, – дело касается исполина.
– Какого еще исполина? – переспросил Пинкертон, наклоняясь поближе.
Нью-Йорк, Нью-Йорк, 26 января 1870 года
– Чертовски жаль Джона Рёблинга,[87] – сказал Джей Гулд Чурбе Ньюэллу. – Представь: ждать тринадцать лет, когда этот мост оторвется от земли, и расплющить ногу между паромом и пристанью.
– Можно жить и с одной ногой, – ответил Чурба. – Если чего две штуки, то одна всегда про запас. Вот когда всего одна, а после ничего не остается, тогда-то я скажу: не повезло.
– Джон умер от столбняка. Упокой Господи его душу.
– Жалко. Тринадцать лет до моста? Чего там, я ждал двадцать, чтоб собрать со своей земли хороший урожай кукурузы. До сих пор жду, да только теперь я человек состоятельный, и пошло оно к черту. За неделю мой исполин приносит больше, чем все кукурузные початки и мешки с пшеницей, которые я напродавал за свою жизнь.
– Счастливый ты человек, Уильям.
– Зови меня Чурбой.
– Нет, Уильям тебе больше подходит. А ты зови меня Джей.
Двое мужчин прогуливались по Парк-роу; они прошли мимо ущелья, где будет закреплен Бруклинский мост, и направились к пирсам Саут-стрит.
– Джей так Джей.
Чурба был горд таким приятельством. Его долговязый друг, с крысиными глазками-бусинками и поповским голосом, числился среди первых граждан Манхэттена, звался героем Уолл-стрита, да и вообще был большой шишкой.
– Посмотри, что творится на бруклинской стороне, – сказал Гулд. – Там уже выстроили башню из гранита и известняка. Перед нами величайшее инженерное сооружение со времен каналов через Эри и Суэц. Все умоляют молодого Вашингтона, сына Джона, завершить миссию своего отца, и клянусь, он это сделает.
– Ты, должно быть, их всех вживую знаешь, – проговорил Чурба.
– Где ж человеку быть, как не в гуще событий?
– Ну например, рядом с тобой, Джей.
– Не принижай себя, Уильям. Твоя звезда только восходит.
Напрямую от Барнума Гулд узнал, что два каменных исполина уже заработали триста тысяч, а когда дело дойдет до Битвы гигантов, легко удвоят эту сумму. Делая скидку на любовь Барнума к фискальным гиперболам и будучи уверен, что старик ни за что не разделит честно эту кастрюлю, Гулд все же рассудил, что даже с тем, что останется, богатенький Чурба Ньюэлл вполне созрел и готов приносить плоды. Когда фермер заговорил о Бруклинском мосте, Гулд увидел в небе стальную радугу.
– Я очень рассчитываю на Вашингтона Рёблинга,[88] – сказал Гулд. – Моя жизнь в руках тридцатидвухлетнего мальчишки, который, будем надеяться, унаследовал гений своего отца.
86
87
88