– У голема был язык?
– Почему у голема не должно быть языка? Ребе нужно было положить куда-нибудь свиток, вот он и сделал ему язык. Сперва голем стал для ребе лучшим другом. Он выходил из гетто и колотил плохих гоев. У евреев с этим всегда проблемы. Однако голем был сделан из того, что в Библии зовется «бесформенная субстанция». В ней есть жизнь, но нет Божьего следа. Оттого голем носился по округе, как ураган. Перестал слушаться даже ребе Лева. Только и знал, что жечь, крошить и убивать. Даже праведных евреев и хороших гоев. Всех, кто попадался под руку. Так что пришлось ребе расколоть его молотком и палицей, или что там в те времена у них было. Печально, но что еще оставалось? Я бы на его месте сделал то же самое.
– Почему печально?
– Ребе Лев создал жизнь. Он привязался к голему. Тот стал членом их семьи. Ребе родным сыном. Лев был великим ребе, он желал добра и все же совершил худший из грехов. Он играл в Бога. Неплохо иметь под рукой голема, но то, что сотворено из бесформенной субстанции, рано или поздно выходит из-под контроля.
– А что писали в пражских газетах? «Шмяк-маньяк»?
– Это не шутки. К иным тайнам нельзя даже приближаться. Может, когда-нибудь, но не сейчас.
– Жалко мне этого ребе Лева и его голема. Но при чем тут они? Разве я нарочно своей лозой нащупал исполина? Я искал воду, а не големов. Не знаю, как там у Кардиффского исполина с языком, но можешь поверить, мне нет дела до свитка с именем Бога, а если бы и было, я не стал бы его совать даже под собственный язык. Надо было тебе тащиться из Бостона, Массачусетс, в Лафайетт, Нью-Йорк, только для того, чтобы пугать меня големами?
– Скажи мне одну вещь. Что, если это опять голем, которого с добрыми намерениями создал какой-нибудь другой ребе?
– Никакой он не голем. Говорят, это может быть викинг.
– Викинг здесь? Чепуха какая-то.
– А запасной голем не чепуха?
– Послушай, Аарон, он обрезан? – спросил Исаак шепотом.
– Откуда я знаю, обрезан он или нет? Шлонг, говорят, у него длинный. Еще говорят, его прикрыли, чтоб дети и женщины поменьше нервничали. Про обрезание не говорят ни слова.
– А они бы тебе сказали?
– Если бы он был обрезанный, они бы меня повесили.
– Может, потому они его и прикрыли. Чтоб никто не видел, что он обрезан.
– На днях я схожу и посмотрю сам, дедушка Исаак. И пришлю тебе телеграмму.
– Я всегда про себя думал, что, если бы ребе Лев обрезал своего голема, он, может, и уберегся бы от беды. Обрезанный голем вел бы себя лучше.
– Эту теорию уже не проверить. Но не упусти оригинальную мысль. Напиши письмо в «Глоб».
– У истукана, которого ты нашел, может быть и язык, и кое-что под языком. Он может быть тоже из бесформенной субстанции.
– Я его не находил. Они сами его нашли. И он скорее Голиаф, чем Давид. Сомневаюсь, что этот каменный мужик так уж любит евреев.
– Нам нельзя рисковать.
– Чем рисковать?
– Тем, что чудовище вырвется на свободу. Сам знаешь, кто потом будет виноват.
– Их исполин там просто лежит. Он никого не трогает.
– Он лечит больных. Как голем, чтобы заслужить репутацию. Зато потом, Вэй’з-мир![38]
– Ты, должно быть, устал, дедушка Исаак. Я достану одеяло. Поспи немножко.
– Его надо обрезать.
– Хочешь шнапса? А яблочного бренди?
– Обещай мне, Аарон.
– Что обещать? Я что, мохель? Я здесь живу. А не хожу по округе и не обрезаю всех подряд.
– У каждого из нас есть в жизни цель. Мы здесь не просто так.
– Верю. Но у меня другая цель.
– Слушай торговца, лозоходец. Аарон Бапкин, ты должен сделать то, о чем твоему дедушке не стыдно будет рассказать в синагоге.
– Переночуешь у меня. А завтра домой в Бостон. Исполин не имеет отношения ни к тебе, ни ко мне, ни к двенадцати Израилевым коленам.
– Что должно свершиться, то свершится, – сказал Исаак. – Алевай.[39]
Кардифф, Нью-Йорк, 29 октября 1869 года
Александр Ньюэлл разрыхлял под шатром землю. Он отставил грабли и задней стороной лопаты сровнял борозды. Взял одолженную у матери метлу, перепрыгнул через веревку, что отгораживала исполина от этих шухов, и провел по гигантскому лицу индюшачьим пером. Над камнем поднялись хлопья пыли.
Александр не любил оставаться наедине с этим созданием. Он говорил себе, что это всего лишь статуя, которую положил сюда дядя Джордж, и нечего тут злиться. Но даже клубы белого песка заставляли мальчика ежиться. Они плыли, как облака под луной.
Не глядя вниз, он смахнул пыль из-под набедренной повязки. Этот исполин как папа. Когда Чурба разгуливал голым, Александр таращился в потолок и думал, что хорошо бы его папаше вести себя поскромнее и не выставлять напоказ свое хозяйство. Александр подозревал, что отцу вообще негоже демонстрировать органы сыну, чтобы тот сравнивал их со своими. Чурба же, нарушая все природные законы, тряс причиндалами и шутил, что ему приходится смотреть под ноги, дабы не наступить ненароком на собственные яйца.