Вавила легко потащил брыкающуюся Аську к «светелке». Сгрузил там. Дидиса позвал.
Скалкс — гигантская лохматая фигура — поднялся и, скребя в бороде, побрел следом за Вавилой.
Виктория побледнела.
— Что он с ней сделает?
— Не знаю.
— Они все–таки… вандалы… — Последнее слово Вика выговорила с усилием.
— Думаешь, нос ей отобьют? — спросил Сигизмунд. — Нормальные они мужики, ничего с ней не сделают… Побесится и утихнет. Боишься — пойдем посмотрим.
Оказалось — и в самом деле ничего особенного Вавила с Аськой не сделал. Просто запер буйную бади–тиви в «светелке», дабы благочинной беседе преград не чинила, а дверь скалксом Дидисом подпер.
Вавила был укушен. Посасывал руку, ухмыляясь. Сигизмунда по плечу одобрительно хлопнул. Мол, какую стервищу в доме держишь и не страшишься!
Слышно было, как запертая в «светелке», колотится в двери Аська.
— Гады!.. Не забуду!.. Урою!.. Всех урою!.. Вика, змея подколодная!.. А ты, Морж, ты!.. Жди завтра угрюмых мальчиков в подъезде!.. — И завыла визгливо:
— Смеясь отдамся королю и плача — палачу!.. Кайф невозможно отсосать назад!.. Будет тебе, Морж, кайф!.. Я тебе ЛСД в кофе подсыплю, гаду! Насмотришься у меня мультиков! Сдам слюноротого!.. Ви–ка! Вавила! Гондон штопаный! Убери этого мордоворота!
Сигизмунд беспомощно посмотрел на Вавилу. По квартире неудержимо неслось:
— Фа–арш невозмо–ожно… проверну–уть наза–ад!.. У, суки!.. Пусти–и–ите!..
— Как бы соседей не переполошила, — озаботился Сигизмунд.
Вика посмотрела на него с откровенным презрением.
— Больше тебя ничего не беспокоит?
— Меня слишком многое беспокоит, Виктория. Ты даже себе не представляешь — насколько.
Из коридора доносилось бормотание скалкса — колыбельную Аське напевал, что ли, или иначе как общался?
Тишину разрывали визгливые аськины выкрики:
— Я отрезанный ломоть, Я оторванный билет, Будет жизнь меня молоть, Словно мясо для котлет!
А тебя, Виктория, я больше за родственницу не держу! Моржу все равно, его сегодня завалят, а тебе плохо будет!..
Я потертый воробей, Я обстреляный калач, Я творец судьбы своей, Я сама себе палач!
И–и–и!!! Я измени–и–ила себе!..note[1]
С тобой, Морж, с гадом продажным, изменила!..
Однажды Аська орала блатные песни семь часов кряду. А опосля серебристым комариным сопрано пропищала романс «Белой акации гроздья душистые». Голос у нее, видите ли, от природы поставленный. Поэтому — и Сигизмунд знал это слишком хорошо — надрываться Анастасия может о–очень долго. Придется терпеть. В сталинских застенках и не такое терпели. И ничего. Даже Анахрон, гляди ж ты, сляпали.
…Они сидели на кухне и пытались чинно пить чай. Вели беседы.
Вамба, отпив неумеренно сладкого чая, по–сельски кондово — из блюдца, что–то сказал Сигизмунду. Вика перевела:
— Говорит, понравилась ему та штука, «где вода».
— Какая штука? Где вода? — не понял Сигизмунд.
— Унитаз, должно быть.
Сигизмунд неспешно ответил, что непременно поможет родовичу завести у себя в хузе подобное. Отчего же не помочь? И унитазом поможет, и трубами… Оно, конечно, водопровода в хузе нету, но можно ведь и без водопровода. Поставить «белого брата» посередь хуза, а рядом ведерко спроворить. И пользоваться. И глазу приятно, и гигиенично.
Сигизмунд говорил, а Вика переводила, переводила, дурея и плохо соображая. Слова «трубы», «водопровод», «унитаз» использовала русские.
Вамба послушал. Поразмыслил. Ответил так. Благодарен он махта–харье Сигисмундсу за предложенную помощь. Однако ж негоже пред оком богов подобным делом заниматься. За пределы очага «белого брата» вынести надобно. Так будет правильно. Так богами будет одобрено.
Сигизмунд почувствовал, что краснеет. Превзошел–таки его Вамба благолепием, ох превзошел!
Аська как–то особенно противно проскандировала:
— Как бельмо на глазу старика Денетора,
Рассекая пространство! И время разъемля!
Черный назгул кружит! Над землею Гондора!
Предвещая беду! Мрачно гадит на землю!
Вечером, когда весь мир усну–у–ул!
Пролетал! Над Гондором! Назгу–у–ул!..
Снизу кто–то начал бить по батарее. Аська с новой силой возликовала.
— Спасите! Насилуют! Назгулы!..
Воспаленное воображение Сигизмунда рисовало уже ментов, вандалов… «Откуда у вас, гражданин Морж, золотая лунница?» — «Это приданое моей жены» — «Врете, Стрыйковский. Десять лет без права переписки. Плюс расстрел». И придется отсиживаться в Анахроне. Всегда. А Анахрон вдруг опять взбрыкнет и перенесет куда–нибудь… К деду, в тридцать седьмой. Или в страну назгулью…