Григорий понял, – не смотря на тихий голос, старший здесь всё-таки главный.
– Давай, дедушка рассказывай, в чем тут у вас разногласие произошло – обратился он к Онуфрию.
– Тут вишь какое дело, мы вчерась на Сарыкокше по заутром энтою зверушку выследили. От самой Сарыкокши её гнали. Никак она нам не давалась. Уж Ефим и так пытался к ней подойти, и эдак, и раз-эдак. А тут глядим, она по во-он тому склону скачет. Да, ловко так, что твой кошак по дереву. Ефимка и обрадовался. Только на прицел кабаргу взял, как вот энтот инородец и стрельнул. Да не попал. Кабарга поднялась и в урман. Вот наш Ефим и осерчал. – Закончил рассказ Онуфрий.
– Ты, батыр, что скажешь?
– Моя в Кебезень идти. Совсем плохая охота. Моя спать тут. – Буранак ткнул пальцем в смятую траву под кустом. – Глаза открыть. Видеть, как там листья шир-шир-шир, – он помахал ладонью перед носом. – Моя стрелять. Тобарка убежать. Моя не виноват, моя не знать, что они её гонят…
Внезапно он поднял взгляд и уже с железом в голосе закончил, – этот урман – земля нашего сёока[49], русским здесь не место! – произнёс сердито.
– Слушайте меня, господа охотники. – Пока мужики рассказывали, Григорий слушал и решал, как поступить. – Мы, русские, какому бы богу не молились, пришли в эту тайгу позже алтайцев. Поэтому должны местные обычаи уважать. Вот скажи, Ефим, хочешь ты, чтобы сёок этого раба божия Николая начал тебе мстить за убийство? По глазам вижу, что не хочешь.
– Теперь к тебе вопрос. – Он снова повернулся к Буранаку. – Вы, табалары[50], здесь живёте давно, но вас мало. Буранак-Николай, хочешь, чтобы тебя такие лихие ребята, как Ефимка, в лесу с кистенём поджидали? Тем более, что кабарга всё равно уже убежала, и след простыл.
– Ты умный человек, хоть и русский. Я готов забыть обиду. Если эти тоже так…
– Что?! – Взвился Ефимка. – Этого поганого простить? А кто мне кабаргу вернёт? Ты что-ли, дядя? Ты сам-то откедова будешь? А то мы сейчас и тебя порешим. Грех потом отмолим, ты за нас не боись. Оно же известно, не согрешишь – не покаешься…
Тем временем, заметив, что русские отвлеклись на обсуждение своих духовных тонкостей, Буранак не прощаясь, отступил вглубь кустов и неслышно скрылся в тайге.
– Ты, Ефимка, погодь. Язычники они тоже божьи твари. Да и ноне всё перемешалось. Говорят, что половина мужиков и вовсе бога забыла, кресты с церквей поскидали, попов поубивали. – Онуфрий опять обратился к Григорию, – а ты, мил человек, покажь нам какой крестик носишь об осьми концах, аль о четырёх.
– Мужики, я вообще креста не ношу. – Рассмеялся Григорий. – А до того, как всё это суеверие отринул, носил, что матушка с батюшкой повесили. Кажись осемь концов было… – Григорий поморщился. – Всё одно никакого бога нет.
– Не богохульствуй! – в голосе Онуфрия брякнуло железо осуждения. – Негоже человеку, аки твари лесной жить безбожно. Даже тёмные алтайцы и те своим бесовским божкам молятся. А ты говоришь: «Бога нет».
– Я же с вами не спорю, – Григорий не собирался вступать в полемику, – вам ваш бог нужен, ну и верьте на здоровье. Я, конечно, было дело, нескольких попов лично в распыл пустил, но один умный человек вразумил, что не стоит других жизни лишать из-за их заблуждений.
– Так это ты никонианских попов жизни лишал? Гришка Рогов что ли?
– Один что ли Григорий попов в распыл пускал? Григория красные разыскивают, расстрелять хотят. А я живу себе тихо-мирно. Вот даже ружьё мне разрешено носить, на охоту за боровой дичью ходить. Давайте так, мужики. Я сейчас с вами попрощаюсь и дальше пойду, а вы тоже топайте куда шли. И никто никому ничего…
– Как это, пойдёшь? – возмутился Ефим. При этом его конопатое лицо исказила гримаса ярости. – Ты пойдёшь, значится, куда шёл, а кабаргу нам как выслеживать?
– Ефимка, ты со своёй кабаргой утомил уже! – тормознул товарища Онуфрий, – её мы уже не догоним, это раз. Чем тут тебе этот безбожник поможет, тоже не понятно, это два. Но наказать его надо. А то придумал… Как только язык повернулся! Хотя не прост ты… А скажи-ка нам лихой-удалой, зелье табачное пользуешь?
– Нет, не было у нас, у Роговых такого обычая. Не курили в нашем роду эту сатанинскую траву. – Григорий явно удивлён вопросу.
– Зелена вина много ли выкушиваешь?
– Рад бы, но утроба больше штофа не принимает. Хоть иной раз и надо бы…
– А ну-тко, паря, крестное знамение наложи! – вдруг потребовал Онуфрий.