Когда арестовали его сына Бориса и бывшую жену Нину Александровну, Николай Борисович пытался предпринять все, что было в его силах, чтобы выручить родственников. Будучи в близких отношениях с сыном Юрия Нахамкиса-Стеклова Владимиром, Николай Борисович (по показаниям друга семьи Розенфельдов М. В. Королькова) позвонил тому на квартиру. К телефону подошла жена Стеклова-старшего, которая посоветовала обратиться за помощью к Енукидзе (сам Ю. М. Стеклов работал в ЦИК СССР и был ответственным редактором ведомственного журнала “Советское строительство” и заместителем председателя Комитета по заведыванию учеными и учебными учреждениями). Николай Борисович, не зная, как ему поступить, отправился к бывшей жене брата – Ольге Каменевой, чтобы посоветоваться с ней. Ольга Давыдовна (по ее словам) отговорила от звонка Енукидзе, хотя Николай Борисович ни о чем таком Авеля Сафроновича просить не собирался, а хотел лишь узнать причину ареста родных.
А уж когда Николай Борисович сам оказался на допросе лицом к лицу с верхушкой ГУГБ и СПО (в лице Агранова и Люшкова), он и вовсе пал духом. Трудно с уверенностью судить по протоколу допроса, но все же можно предположить, что он, будучи человеком нежного душевного склада (или попросту “тюфяком”, как назвал его Зиновьев в своих тюремных записках), был не в силах противостоять грубому нажиму следствия. Будучи спрошен следователями о связи с братом Львом, Николай Борисович сначала ответил, что “эта связь имела бытовой и родственный характер, политического в ней ничего не было”[244]. Но стоило следователям цыкнуть на него, и он тут же признался, что “в действительности… разделял политические взгляды Каменева, которые он защищал в своей борьбе с партией”[245]. Следователи поднажали еще, и Николай Борисович поспешно добавил:
Признаю, что, разделяя политические взгляды Каменева, я вел контрреволюционную деятельность… В 1927 г. я делал, размножал, распространял ряд рисунков контрреволюционного характера, направленных против руководства ВКП(б)[246].
Но следователи, пользуясь моментом, продолжал давить: не только в 1927‐м, но и в 1929‐м, и в 1931‐м! При этом они предъявляли растерявшемуся подследственному его же сатирические рисунки “Чердак”, “Обзор на неделю” и т. д., вынуждая того вновь и вновь сознаваться в антисоветской и контрреволюционной деятельности. В итоге добились того, чего хотели, – признания, что Николай Борисович придерживался контрреволюционных взглядов до дня ареста. Назвал он и лиц, в основном известных художников и искусствоведов, которым показывал свои рисунки (только один из них, художник Б. Л. Лопатинский, был впоследствии арестован по “кремлевскому делу” и получил от ОСО 3 года ссылки). Следователи не забыли зафиксировать в протоколе, что среди этих лиц был и брат Николая Борисовича – Лев Каменев.
Далее последовали вопросы о сыне Борисе и бывшей жене. Несчастный Николай Борисович опять предпринял робкие попытки сопротивления, пытаясь представить Бориса аполитичным, но вновь потерпел неудачу. Пришлось показать, что сын – бывший троцкист, получал троцкистскую литературу от матери, приносившей ему иностранные книги и газеты из Правительственной библиотеки. Попали в протокол и товарищи сына – Сергей Седов (младший сын Троцкого) и студент-медик Л. Я. Нехамкин, – которые якобы разделяли троцкистские убеждения Бориса (и благодаря этому открылось новое, “молодежное”, направление следствия). Затем переключились на мать Бориса, и Николай Борисович показал, что Нина Розенфельд “говорила… в связи со смертью Аллилуевой, что Аллилуева умерла неестественной смертью и что виновником ее смерти является Сталин”. Тут же был упомянут и друг семьи, “клубный работник” М. В. Корольков, который присутствовал при антисоветских разговорах. Корольков был впоследствии арестован, и в доступных нам материалах следствия имеется целых семь протоколов его допросов, что позволяет считать его одним из ключевых фигурантов “кремлевского дела”.
Весь ход допроса подвел Николая Борисовича к пониманию, что положение его ужасно и так просто от него не отстанут. Поэтому иного способа облегчить свою участь, кроме сотрудничества со следствием, он не видел – да и не было его. Мучительно было давать показания против близких людей, но сил сопротивляться не было, и пришлось признать, что группа лиц, состоявшая из него самого, его сына и бывшей жены, “распространяла клевету в отношении руководства ВКП(б) и главным образом Сталина”. Это, конечно же, “имело задачей вызвать озлобление против Сталина и создать атмосферу гнева и ненависти вокруг него”. И, сломленный окончательно, Николай Борисович в угоду следствию оговорил себя и других в надежде, что мучения прекратятся и допрос будет закончен:
Я все время, вплоть до моего ареста, являлся врагом советской власти. Распространяя пасквили – контрреволюционные рисунки – на Сталина, участвуя в распространении клеветнических слухов в отношении его, я активно способствовал созданию атмосферы ненависти против Сталина[247].
Но следователи поняли, что надо давить еще. Мучения продолжились, пришлось сознаваться самому и уличать других и в более тяжких преступлениях:
Еще в 1932 г., после высылки Каменева и Зиновьева, Н. А. Розенфельд мне заявила о необходимости убийства Сталина, причем она сказала, что сама готова была бы убить Сталина. Она считала, что у руководства страной должны стоять Каменев и Зиновьев. Н. А. и Б. Н. Розенфельды неоднократно указывали, что страна находится на краю гибели, что виновником этого положения является Сталин и что поэтому его необходимо уничтожить. Борис Розенфельд разделял взгляды матери[248].
Так слабохарактерного Николая Борисовича вынудили дать показания на собственного сына и бывшую жену как на потенциальных террористов. Возможно, в нем жила надежда, что за одни лишь намерения кара не будет излишне суровой. Поэтому аналогичные показания дал он и на самого себя.
Террористические намерения Н. А. Розенфельд я полностью разделял. Когда я писал свои пасквили-рисунки на Сталина, у меня тоже появлялись террористические намерения в отношении Сталина. При этом я сам себе ставил вопрос: могу ли я лично убить Сталина. Я приходил к выводу, что лично я не был бы в состоянии это сделать. Однако считал, что это убийство необходимо совершить. Считаю необходимым отметить еще один факт, а именно: после убийства Кирова, в то время, когда вся страна была в трауре, меня смерть Кирова совершенно не тронула. Это вытекало из моих террористических настроений[249].
Николай Борисович был женат вторым браком на Елене Васильевне Легран. Елена Васильевна, по утверждению ее первого мужа, разведшегося с ней еще до революции, происходила из рабочей семьи (можно предположить, что она являлась родной сестрой Бориса Васильевича Леграна, советского партийного деятеля, дипломата с бурным прошлым, впоследствии руководившего Государственным Эрмитажем в 1930–1934 годах). Вступила в партию в 1917 году, в первые годы революции работала в Смольном, затем, после переезда правительства в Москву, в секретариате ЦК ВКП(б) (как минимум до конца 1933 года) и позже в “Правде”. На момент ареста Н. Б. Розенфельда Елена Васильевна уже нигде не работала, получая пенсию по инвалидности. От первого мужа, Леона Евграфовича Хосроева, у нее было двое детей – Юрий Львович (Леонович) и Мария Львовна (Леоновна). Под давлением следователей Николай Борисович, испытывая, очевидно, изрядные мучения, вынужден был сообщить под протокол компрометирующие сведения о своем пасынке: