Насколько узнавал читатель Андерсена в герое сказки «Мотылек» (1861), наверное, останется неизвестным. У писателя определенно не было столь широкого выбора невест, как у его сказочного героя. Выбирая ее среди цветов, мотылек посчитал, что анемоны для него «горьковаты, фиалки показались ему слишком мечтательными, тюльпаны — слишком эффектными, нарциссы — простоватыми, липовые цветы — чересчур маленькими, да еще и с бесчисленной родней; цветы яблони, правда, похожи на розы, но сегодня они есть, а завтра подует ветер и они облетят. Очень уж коротким окажется брак с ними»[213]. А потом наступила осень. Но мотылек все-таки нашел прибежище на зиму, он залетел в дом, там его увидели, восхитились им и, насадив на булавку, поместили в ящик с редкими бабочками. Андерсен не раз сравнивал себя с мотыльком в «Книге жизни» и в письмах: от 1 августа 1834 года Хенриетте Вульф: «Я — поэт-бабочка» и от 1 декабря 1837 года Хенриетте Ханк: «Хаух пишет мне: „Не отгоняйте от себя Вашей тоски; она-то и придает Вашим творениям высший блеск“. О Господи! Так, значит, мне быть бабочкой на булавке, чтобы доставлять людям удовольствие красивым зрелищем!»
В своей переписке Андерсен не раз упоминает о том, что хотел бы жениться, но неизменно связывает возможность брака с твердым материальным благополучием, которого он пока еще не достиг. Одной пылкости чувств, как считал поэт, для брака недостаточно (тут он неизменно был реалистом). На обратном пути из Италии 9 апреля 1834 года Андерсен писал брату Риборг Войт Кристиану, с которым сохранял дружеские отношения:
«Я часто думаю, если бы я был красив, богат и имел какую-то должность, тогда бы я женился, работал, ел и наконец улегся бы на кладбище — какая это была бы приятная и счастливая жизнь! Но поскольку я безобразен и никогда не избавлюсь от бедности, никто не пойдет за меня замуж, потому что девушкам нужна обеспеченность, в чем они совершенно правы. Так что придется мне стоять одиноко, как стеблю чертополоха, и ловить плевки на мои острые колючки».
Осенью 1837 года после выхода в свет романа «Всего лишь скрипач», обнадеженный обещаниями графа Ранцау похлопотать о назначении ему писательской стипендии, 25 ноября Андерсен с некоторым скепсисом пишет Хенриетте Ханк, что Ранцау очень уж напоминает ему графа из его романа (опекуна Наоми) и что стипендия в любом случае не решит его материальных проблем:
«Допустим, что я получал бы столько же, сколько профессора Хойн и Херц, по 400 ригсдалеров в год. Какое невообразимое счастье! Тем не менее меня такой заработок не осчастливил бы, мне требуется 1000, чтобы я мог только влюбиться, и 1500, чтобы жениться, и к тому времени, когда это полуневозможное произойдет, девушку у меня уведут, а я так и останусь старым, высушенным холостяком».
Пессимизм этих строк еще иронически наигран, более серьезный подход к этой же теме звучит в доверительном тоне письма Хенриетте Ханк, посланного ей 1 декабря 1837 года, в момент, когда Андерсен уже начинал пожинать плоды настоящего литературного успеха:
«Вы пишете, что я, конечно, не стану таиться от Вас, если сделаюсь женихом. Конечно нет! У меня, Господи Боже мой, и в мыслях такого нет! В городе, по свойственной людям манере заниматься людьми известными, меня женят то на одной, то на другой особе, но уверяю Вас, я не помышляю о них и вообще о браке. На столько-то у меня ума хватит, чтобы не делать неразумного шага. И дай мне Бог всегда рассуждать так же здраво! Я едва обеспечил себе сносное существование и не имею видов на будущее. А между тем жене моей понадобилась бы такая же обстановка, к какой она привыкла в родительском доме, — так как мне жениться? Я так и умру одиноким, как мой бедный Кристиан из романа. Не думайте, что я преувеличиваю, сгущаю краски. Нет, я, как сестре, чистосердечно открываю Вам свою душу. Да, будь я богат и имей надежду зарабатывать в год тысячу-другую, я бы влюбился! Здесь есть одна девушка, прекрасная, умная, добрая, милая, принадлежащая к одному из интеллигентнейших семейств города. Но у меня нет состояния, и я — даже не влюбляюсь»[214].
Говоря о девушке, Андерсен, скорее всего, имеет в виду шестнадцатилетнюю Софи Эрстед, дочь своего ученого друга, которую знал еще маленькой девочкой. Вряд ли он не понимал фантастичность такого матримониального плана, в который, по сути, не верил. К тому же, как это отмечено в его дневнике, незадолго до Рождества Софи уже была помолвлена.
213
Пер. Т. Чесноковой. Цит. по:
214
Пер. А. и П. Ганзенов. Цит. по: