Они приехали в деревянный дом, где им отвели комнату, а дружинникам дали место в дворовой пристройке. Служили слуги-мужчины, женщин не было. На ужин подали очень вкусное пшено с кусочками обжаренной баранины.
— Сарацинское пшено[2],— сказал Александр Андрею, — слыхал я о сарацинском пшене. Вкусно?..
Ему было приятно смотреть, с каким удовольствием ест проголодавшийся Андрей, он и сам ел с удовольствием.
Гостеприимный хозяин назвал свое имя — Рашид ад-Дин, и пояснил, что он придворный летописец и человек правой веры. Андрей вспомнил, как говорил с отцом о православии и католичестве; но сейчас было ясно, что в этом мире, в этом новом для Андрея мире, нет вопросов правой и неправой веры, а лишь один-единственный вопрос — преданности хану и державе хана…
Оказалось, что хан не посылал к ним своего летописателя; тот сам решил познакомиться с русскими гостями. Прожили у него несколько дней, он расспрашивал о жизни в русских землях — как одеваются, что едят, как женятся и погребают умерших — все это для своей летописи. От хана не было никаких вестей или распоряжений, но у ворот поставлен был от хана караул. Летописец объяснил уклончиво, что не следует таким почетным гостям выходить и выезжать в город без особого охранного сопровождения, но достойное русских гостей сопровождение еще не набрано. В сущности, получалось, что они живут почти как заложники.
— Но не страшно — занятно, — сказал Андрей Александру. Брат отговорился незначащими какими-то словами. Андрею сделалось неловко. Эта поездка сблизила его с братом, он уже привык говорить с Александром искренне и откровенно, но теперь снова почувствовал свою искренность и откровенность свою вовсе ненужными, обидно для него неумными.
Андрей приуныл. Но гостеприимный хозяин сам предложил обучать его языку, и это заняло Андрея…
Миновало еще несколько дней, и их позвали к хану. Дворец был из камня. Они прибыли верхами, но пришлось спешиться и проходить между рядами молчаливых и парадно одетых воинов в кольчугах и шлемах. Андрей заметил, что эти воины гораздо выше ростом тех ордынцев, каких ему приходилось до сих пор видеть.
Пришлось идти одним, дружинников не пустили с ними. Андрей подумал, что это можно уже счесть за обращение высокомерное и дурное. Следовало бы воспротивиться, показать гордость. Но он был как бы при Александре и как будто не имел права сам принимать решения…
Их провели во внутренний двор, где поставлена была войлочная палатка, даже и не такая большая. У выхода во двор два воина велели им оставить оружие.
Сартак, сын Бату, вышел к ним. Был он в кожаной одежде, на голове медный, с узором и чернью шлем; горло, шея прикрыты кожаной накидкой. Был он постарше Александра, лицом на монгола не походил, веки виделись тяжелыми, и выражение лица было очень высокомерное. Он казался немного приземистым и умел стоять как-то очень крепко, будто из камня вытесан и поставлен на землю; даже трудно было себе представить, как он может пригибаться, садиться… Александр поклонился ему первым. Андрей понимал, что надо поклониться, но не мог себя принудить, заставить, будто все его существо обмерло, противясь унижению. Сартак даже не посмотрел на него, но Андрей уже понял, что приобрел себе врага и что враг этот будет выказывать ему презрение равнодушное, и это и будет унизительно…
— Верните ему оружие, — приказал Сартак спокойно и громко.
В галерее у выхода во двор сделалось движение. Рослый воин скорыми шагами подошел к Александру и отдал ему меч в ножнах.
Александр обернулся к Андрею и сказал спокойно на местном наречии: