Но советская Россия не похожа на другие государства. И Андропов поспешил заверить участников Пленума: никакого, во всяком случае поспешного или необдуманного, экономического переворота не будет. Стараясь отогнать призрак Хрущева, он заверил: децентрализацию необходимо проводить поэтапно, осторожно. Андропов оставлял себе пути отхода, заявляя: «У меня, разумеется, нет готовых рецептов» /54/. Его кодовой фразой для оценки развития советской экономики и роста благосостояния был «мировой опыт», т. е. достижения западных образцов — заявление далеко не оригинальное: оно неоднократно делалось и раньше на различных партийных форумах. Но Андропов, видимо, хорошо усвоил уроки великого мастера политики Макиавелли, методами которого он пользовался на долгом пути восхождения к власти: «При переменах необходимо сохранить тень прежних установлений, чтобы народ не подозревал о переменах порядка. Большинство людей больше боится внешности, чем сущности» /55/. Он решил действовать осмотрительно — так, по крайней мере, может быть истолкована его тактика. Он пытается «встроить» новые реформы в существующую в СССР социальную систему и провести их в рамках действующих экономических механизмов, оставляя без изменений (или изменяя лишь незначительно) основы государства. Прививать «братский опыт» (возможно — венгерский, возможно — восточногерманский, а вероятней — элементы того и другого) к советскому политическому стволу его побуждает углубляющийся экономический кризис в стране. Но не только. Главное для Андропова — это власть, а реформы — только средство ее укрепления в меняющихся обстоятельствах.
В порядках советской партийной жизни (как и в советской конституции) не предусмотрено наследование и порядок преемственности, поэтому смена власти в СССР неизменно сопровождалась отказом от политического курса предыдущего лидера с последующим осуждением и разоблачением. Сталин произвел «деленинизацию», уничтожив всех сподвижников и учеников вождя русской революции, Хрущев осуществил «десталинизацию», осудив «культ личности», Брежнев провел «дехрущевизацию» под прикрытием разоблачения политики «волюнтаризма». Все они — Сталин, Хрущев, Брежнев — решительно отвергали линию своих предшественников. В этом отказе от прошлого можно видеть определенную систематичность, продиктованную неизбежностью. Каждый советский правитель действует в замкнутом и строго ограниченном социальном пространстве тоталитарной системы, выйти за рамки которой он, оставаясь коммунистическим деятелем и не посягая на основополагающие принципы режима, не может. Так что любое социальное творчество, будь то политическое конструирование или экономическое новаторство, сводилось в СССР, по существу, к комбинациям с одними и теми же переменными: партийное единовластие, плановое руководство, централизованное управление, монополизированное хозяйство, государственное крепостничество. И каждый новый советский правитель, получивший власть над системой, или вернее — подобранный системой в соответствии с ее потребностями, мог проявить свою индивидуальность и самобытность, если она у него была, только в рамках правил «коммунистической игры».
Возможностей здесь немного: следовать по пути предшественника опасно: приходится брать на себя ответственность за его ошибки и преступления. Значит, остается единственный вариант — отрицание предшествующего исторического развития наряду с отрицанием самого предшественника. Но коммунистическая система к 50-м годам XX столетия уже не поставляла «строительный материал» для реального — а не мифотворческого — социального прогресса: к этому времени она исчерпала всю свою способность к динамизму. В результате, «отрицание» процессов, протекающих в «самом передовом» государстве, грозило подорвать власть того, кто на это отрицание решался, не приняв предварительно мер предосторожности.
У коммунистических руководителей не оставалось другого выхода, как создавать искусственное «утверждение» с помощью двойного отрицания: два социальных минуса как в соответствии с законами алгебры, так и в соответствии с законами диалектики дают «плюс». Осуждение Хрущевым преступлений, правонарушений и злоупотреблений Сталина само по себе ничего не «утверждало». Но Хрущев не только «отрицал» Сталина, он выступил против сталинского «отрицания» Ленина. «Отрицание отрицания» выводило его к позитивным началам коммунистического мифа — к Ленину: к нему он апеллировал в своей борьбе с оппозицией, его именем и авторитетом прикрывал и оправдывал свои авантюрные эксперименты. Брежнев действовал по такому же рецепту: заклеймив Хрущева, он воспротивился огульной критике Сталина. Таким образом, из политической ткани «двойного отрицания» правители России кроили себе костюмы положительных героев, а историческое движение в СССР тем временем превращалось в бег на месте: от Хрущева, минуя Сталина — к Ленину; от Брежнева, через голову Хрущева — к Сталину. Новым провозглашалось более или менее позабытое старое.
Основу амбиций Ленина составляла мировая революция и коммунистический интернационал. Сталин, захватив власть, сосредоточился на внутренних проблемах страны — на экономических вопросах и на борьбе с личными противниками. Его жизнь государственного деятеля оказалась настолько, однако, продолжительной, что позволила ему с конца 30-х годов перенести интерес на проблемы высшей политики: осознав, что с построением социализма в «отдельно взятой стране» ничего не получилось, он стал закладывать основы международного коммунистического лагеря.
Ленин и Сталин исчерпали весь небогатый диапазон социальных и экономических альтернатив советского строя. Далее можно было либо подражать одному из них, либо обоим одновременно, либо создавать политические комбинации из элементов первого и второго.
Впервые это сделал Хрущев. Осознав, что вести вперед «корабль» советского режима некуда, ибо намечаемый переход к коммунизму не состоялся, и опасно, ибо на закваске идей отмирания государства возникали центробежные силы, он попытался создать видимость движения, начав дерзко раскачивать свой корабль по синусоиде — от Ленина к Сталину — до тех пор, пока не израсходовал все горючее, отпущенное ему партийной командой Политбюро. И тогда они сбросили его с капитанского мостика и отправили на пенсию.
Его преемник Брежнев был настолько напуган социальными манипуляциями Хрущева, что чуть ли не полностью отвернулся от внутренних государственных проблем: он скромно похоронил идеи экономических реформ и переключился на реформы внешнеполитические. Восстановилась связь советских времен: Брежнев завершил «дело» Сталина — коммунизм расползся по всем континентам, СССР превратился в мировую имперскую державу, первую по вооружению и одну из самых нищих по уровню жизни.
«Дебрежневизация»,[6] через которую должен пройти путь утверждения нового Генсека у власти, приведет — и уже приводит — к переоценке Андроповым государственных приоритетов: они переместятся с внешней политики, где не так-то просто перекрыть достижения Брежнева, на внутреннюю: экономические вопросы, такие как реорганизация принципов производства и упорядочивание планирования и управления, а также социальные задачи: усиление контроля над личностью и борьба с коррупцией. Именно этим объясняется определенная склонность Андропова к реформам и при этом — только в естественных для системы, т. е. тоталитарных — пределах, налагаемых советским социально-политическим контекстом.
Мы не можем претендовать на знание убеждений Андропова, а тем более с абсолютной достоверностью предсказать его ближайшие планы — мы уверены, что ни на Западе, ни в Советском Союзе никто их не знает и не в состоянии предвидеть полностью. Не следует характеризовать Андропова-реформиста эпитетами «либеральный» или «прогрессивный»: эти представления существуют только в воображении западных политических деятелей и ученых, не способных видеть разницу между принципами коммунистического и демократического общества. Есть определенные основания говорить, да и то с ограничениями, накладываемыми советским режимом, лишь о таких чертах его линии, как гибкость в сочетании с твердостью и относительной недогматичностью.
6
Сомнительно, что она примет столь же бурный характер, как развенчание «культа личности» Сталина; более вероятно, что имя Брежнева, как это случилось с именем Хрущева, просто исчезнет из советского политического лексикона.