Он имел завидный успех: понравился критике и приобрел свой круг читателей, но широкую публику так и не завоевал. Но, как выразился Гаспар, его издатель, мы проложили дорогу для нашего второго романа, ведь второй роман появится, правда же? Мы заложили фундамент нашего грандиозного литературного проекта и надеемся поднять тираж с двух тысяч пятисот эксклюзивных экземпляров до двадцати пяти тысяч, закрепляющих успех книги, а затем, ну, не будем уж слишком замахиваться, – до двухсот пятидесяти тысяч, подтверждающих полное признание авторского таланта.
Итак, он был допущен на Олимп, где пребывали сильные мира сего и их подпевалы, где каждый жест, каждое слово, каждый взгляд означает либо благие посулы, либо немилость. Он открыл для себя тот закон естественной и человеческой природы, по которому чем ближе ты к вершине, тем вернее угодишь в пропасть. А еще понял, что воздух этих вершин пьянит сильнее, чем затхлый воздух низины. Поскольку он был не женат и недурен собой, то быстро попал за кулисы Олимпа и получил приглашение на закрытые вечеринки, во время которых маски приличия сменялись на личины извращений. Он стал предметом сексуальных увлечений дам и господ, которым нравилось поерзать на теле будущих гениев двадцать первого века. Тела мужчин и женщин, с которыми он сталкивался в постели, были похожи как две капли воды – худые, ангелообразные, «отформатированные» хирургами-косметологами. Из опыта общения с ними – когда экстравагантного, когда вредоносного, когда тошнотворного – он понял, что в области секса человеческой изобретательности нет предела. Он воспользовался своими наблюдениями на сей счет при написании второго романа, не выходя за пределы дозволенных мягких намеков. Восхитительное чувство меры, вкус к метафоре, делился своими соображениями Гаспар, – как раз то, что нужно, чтобы не раздразнить наших ярых цензоров. Издатель не ошибся: комиссия по цензуре ничего не вырезала из романа. В присутствии издательской элиты и влиятельнейших критиков он демонстрировал, как он рад, что роман вышел in extenso,[2] но как ему вычеркнуть из памяти куски, которые он сам у себя изъял, им самим отвергнутые слова, добровольные сокращения, куда деваться от унизительного раскаяния? Он сам прошел под кавдинским ярмом[3] внутренней цензуры, чтобы избежать постыдной процедуры публичной кастрации, и обрек себя на то, чтобы его до скончания века преследовал призрак ампутированных строк.
Гаспар каждую неделю домогался, как продвигается наш третий роман. А наш второй, младшенький, ха-ха-ха, перевалил за двадцать пять тысяч – я ведь вам говорил, вы помните, я вам это говорил? Надо ковать железо, пока горячо. Но увы – его душа, его разум молчали, он был совершенно бесплоден, не способен произвести на свет ни словечка, ни с помощью старой пишущей машинки, ни в своей тетрадке. Он был один и не знал, что делать в своей трехкомнатной квартире в самом центре Парижа, купленной в кредит при содействии жены одного банкира, из числа его почитательниц. Чего только он не перепробовал: здоровый образ жизни, регулярный сон, строгий режим дня, бессонные ночи, кофе, спиртное, голубые пилюли, пилюли желтые, розовые и зеленые, предельное удовольствие, доходящее до тошноты, полное истощение, автоматическое письмо,[4] уединение в одном из особняков Гаспара, отведенном для авторов, обделенных вдохновением, поездки по Франции, обезображенной войной… Но ничто не заставляло вдохновенный ключ забиться. Иссушая слова, он засушил и сам источник.
Как-то раз на бурной вечеринке у одной ближайшей подруги Гаспара ему дали почитать запрещенные книги его собратьев по перу, которые не пожелали подчиниться требованиям комитета по цензуре. Эти неизлечимо больные рожали в агонии тексты, от смелости и мощи которых бросало в дрожь. Стремительно написанные, исчерканные, полные правки страницы истекали гноем, спермой и кровью. Всех их определили в изолятор и лишили средств к существованию; наиболее везучие из этих непокорных умов влачили дни в каких-нибудь жалких жилищах, менее удачливые увеличивали поголовье в концлагерях, устроенных на территории Чехии и Словакии.
4
Парапсихологический и клинический термин, обозначающий способность индивида, находящегося в состоянии гипноза или транса, писать осмысленные тексты вне сознательного контроля над этим процессом.