Старая дама тихо шептала эти слова, часто дыша от волнения. Вернувшись в настоящее, она открыла глаза в надежде вновь увидеть мужчину, сумевшего пробудить столь дорогие ей воспоминания. Но она напрасно выискивала его среди зевак. Он исчез.
В груди Жерсанды защемило от печали и одиночества. Она беззвучно оплакивала не только трагическую участь молодой служанки, но и свои прежние ошибки, которые стоили ей жестоких угрызений совести и множества бессонных ночей.
— Вся моя жизнь была наполнена тщеславием и эгоизмом, — рыдала старая женщина, лежа на кровати. — Господи, я могу исповедаться только тебе и только ты можешь судить меня, когда пробьет мой последний час[53]. И это к лучшему. На земле никто не простит мне моего поступка. Ни моя верная Октавия, ни славная Анжелина, и уж тем более мой ребенок. Ребенок, которого я принесла в жертву…
Жерсанда горячо молилась, прося о прощении за совершенные ошибки, в том числе и за самую греховную. Она солгала своей служанке в тот самый вечер, когда наняла ее горничной, да и Анжелине тоже. Как она могла признаться, что тридцать лет назад не устояла перед отвратительным шантажом?
«Я так давно рассказываю эту сказку, что порой сама начинаю в нее верить, — думала Жерсанда. — У меня такое впечатление, что я действительно пережила то, о чем говорю. И это терзает меня. Душераздирающая история, в которой мне отведена роль мученицы. Но все это ложь, Господи, и ты это знаешь. Я не отдавала двухнедельного сына монахиням, нет. И никогда мои родители не предлагали усыновить его, воспитывать под крышей их дома. Устроившись служанкой, я целый год жила со своим малышом. Потом, отчаявшись, я написала матери, умоляя ее принять нас. Ответ был достоин суровости моих родителей, их непримиримости: я, Жерсанда де Беснак, могу возвратиться в отчий дом и там искупить свою вину, но они никогда не согласятся принять байстрюка… И я пожертвовала невинным дитя, славным мальчиком, который по ночам спал, прижавшись ко мне, ради безумной жажды безопасности, богатства, уюта. Я устала быть нищенкой, жалкой служанкой. С тех пор я не изменилась… Я не выношу нищеты, по-прежнему люблю красивые вещи, дорогие ткани, изысканные безделушки. Ради богатого наследства я бросила свое единственное сокровище, своего Жозефа. Господи, сжалься надо мной, я больше не могу так! Я заслуживаю только смерти. Верни жизнь молодой служанке и вместо нее забери меня…»
Мертвенно-бледная, с крупными каплями пота на лбу, старая дама задыхалась, впав в безграничное отчаяние.
— Я бросила сына, — говорила Жерсанда, позволив своим мыслям вырваться наружу. — А когда, после смерти своих родителей, захотела забрать своего дорогого ребенка, поскольку наконец стала свободной и богатой, то узнала, что он сбежал из монастыря, где воспитывался. Я больше никогда его не увижу… Он должен ненавидеть мать, бросившую его буквально в преисподнюю. О, Господи!
Жерсанда, мучимая голодом и жаждой, подумала, что наступает агония, настолько она вдруг ослабела. Но тут в дверь постучали.
— Мадам, что с вами? — крикнула хозяйка таверны. — Я снизу слышала, как вы разговариваете сами с собой. Откройте! Я принесла вам еду и свежую воду, ведь время обеда уже прошло.
Старая дама пришла в себя. Она с трудом встала и отперла дверь.
— Я подумала, что вы заболели, узнав о смерти бедной Марты. У меня тоже колики. Держите, здесь яйца, сваренные вкрутую, зеленый салат, жареная свинина и немного вина.
Жизнь продолжалась. При виде подноса, уставленного блюдами с едой, Жерсанда воспрянула духом.
— Огромное спасибо! Вы правы, у меня был нервный припадок. Мне надо выпить что-нибудь тонизирующее. Какой ужасный день, право!
— Совершенно с вами согласна, мадам. Мы с мужем не знали ничего худшего. В деревне паника. Подумать только! Убийца гуляет на свободе…
Глава 15
Жан Бонзон
Хутор Ансену, в тот же день
Стоя на пороге дома, Урсула Бонзон, невысокая худая женщина сорока двух лет, ждала приезда гостей. Она повязала большой белый платок на коричневое хлопчатобумажное платье, каштановые волосы заплела в низкий узел. Проводив мужа на рассвете, она подмела дом, начистила кастрюли и завесила колпак камина куском красивой ткани.
Урсула нервничала, ведь ей предстояло принимать у себя мадемуазель Жерсанду де Беснак, ее служанку и Анжелину, которая, должно быть, очень изменилась. Она с тревогой посмотрела на зеленую траву перед домом и убедилась, что куры не испачкали ее.
— Ты прибежал первым, — сказала женщина Спасителю, лежавшему в тени вдоль широкого плоского камня.