— Тут нет вашей вины! — воскликнула Октавия. — Если бы не Жерсанда де Беснак, моя госпожа, я тоже, как и вы, была бы неграмотной. Она потратила на меня много времени, но я в конце концов научилась читать и писать.
— Муж показывал мне буквы, но я никак не могла запомнить их, и он терял терпение, — добавила Урсула. — Я не сержусь на него. Нет на свете лучшего мужа, чем Жан. Жить с неграмотной — это уже проявление доброты.
Анжелина подошла к тетушке и нежно погладила ее по плечу. Она чувствовала, сколько пришлось пережить этой доброй женщине.
— Прошу тебя, не расстраивайся! — сказала Анжелина. — Дядюшка Жан так тебя любит! Это подарок небес — супруг, влюбленный в жену после стольких лет совместной жизни.
— Ты права. Нельзя расстраиваться, иначе пирог не получится.
С этими словами Урсула вынула из буфета блюдо с четырьмя квадратами бледно-желтого теста толщиной в два сантиметра.
— Как только придет Жан, я поставлю пирог на огонь. Анжелина, у меня в подвале есть овечье молоко. Ты можешь дать его малышу. Мадам Октавия, хотите немного вина, разбавленного водой?
Урсула старалась угодить своим гостям. Пришел хозяин дома с закупоренной бутылкой в руках.
— Сидр собственного приготовления, дамы! Мы вместе попробуем его.
Вскоре свиное сало зашипело на сковороде, стоящей на треноге над огнем. С помощью вилки Урсула положила куски теста на сковородку. Октавия и Анжелина, стоя около камина, наблюдали за действиями женщины. Маленький Анри тоже смотрел, постоянно зевая.
— Пусть пирог хорошо поджарится, — посоветовал Жан жене. — А потом я смажу его медом. Я накачал четыре горшка акациевого меда.
— У вас есть все необходимое, чтобы не умереть с голоду, — заметила Октавия.
— Черт возьми, мне претит тратить свои жалкие су! — ответил Жан. — Я покупаю только табак и вино. Когда к нам заходит бродячий торговец, я говорю жене, чтобы она купила какие-нибудь безделушки или ленты, но она берет только иголки и нитки.
— Замолчи, Жан, — вмешалась Урсула. — В прошлом году ты подарил мне бусы… Садитесь за стол, все готово.
Жан полил пирог золотистым медом и откупорил бутылку с сидром. В сумерках на горы опускались голубоватые тени. Окно было открыто, и вид из него напоминал картину. Черные верхушки деревьев выделялись на еще розоватом небе, на котором начали появляться первые звезды. Птицы смолкли. Заухала сова, а усевшиеся на крышу сони издавали пронзительные крики. Все ели пирог молча, почти благоговейно. Он был теплым и буквально таял во рту.
— Я обожаю кукурузные пироги, — сказала Анжелина. — Спасибо, тетушка. Я как будто перенеслась в детство.
— Малыш тоже по достоинству оценил пирог, — подхватил Жан Бонзон. — Но, бедняжка, он клюет носом на своем стуле. Положи его на кровать, Анжелина. А на чердаке будем спать мы с Урсулой. Вы переночуете внизу. Давай, укладывай ребенка.
Анжелина взяла Анри на руки, нежно баюкая его. Едва коснувшись головой подушки, малыш уснул.
— Сегодня он видел столько нового, — заметила Анжелина, задергивая занавеску. — Овец, кроликов, оленя, осла, вернее, ослицу.
— Послушай, ты сейчас, случайно, не о своем дядюшке говоришь? — усмехнулся Жан Бонзон. — Немного уважения, племянница! Никто не называет Бонзонов ослами.
Захмелев от сидра, Анжелина прыснула со смеху.
— О нет, дядюшка, я говорила о Фаро, а не о тебе.
— Она опять за свое! Ах моя рыжая малышка! Ты всегда была хитрой девочкой. У меня и сейчас становится спокойно на душе, когда ты смеешься.
— Фамилия Бонзон редко встречается, — заметила Октавия. — Кажется, Анжелина объясняла ее происхождение мадемуазель Жерсанде, но мне не удалось полностью услышать ее рассказ.
— А! Ладно, я удостою вас чести и расскажу о славных людях, потомком которых являюсь по линии своего отца, Антуана Бонзона. Давно, более шести столетий назад, так называли священников-катаров. Слово «катар» имеет греческое происхождение и означает «непорочный». Добрые люди этого края были непорочными, или совершенными[55]. Их религия сгорела в огне костров, мадам Октавия. Катары пытались вести как можно более непорочное земное существование, отказавшись от материальных благ и требований плоти. Но была и другая причина исчезновения этой религии. Наиболее образованные катары поставили перед собой прекрасную, но трудную задачу: они хотели перевести Новый Завет на французский язык и окситанский — язык нашего края. Они несли в народ подлинное слово Иисуса Христа. Кюре, которые обрушивали на свою паству угрозы на латыни и стращали чистилищем и адом, терроризировали народ, чтобы еще сильнее поработить его. А благородные сеньоры-катары не плутовали. Они раздали свои богатства бедным, расстались со своими замками и лошадьми, драгоценностями и виноградниками, чтобы проповедовать иное учение, учение о любви и необходимости делиться с ближними.
55
Член катарской секты, давший обет безупречного аскетизма (воздержание в половой жизни, еде и пр.). (