В холодном зале у могилы Мимы
молился я неведомому богу,
у мертвой вещи клянчил одержимо
чудесного чего-то на подмогу.
И вещь без всяких внешних проявлений
в молчании мне тайну возвестила,
и в подкрепленье этих откровений
сиянье полыхнуло из могилы.
97
Мы странствуем двадцать четвертый год.
Воображенье сякнет, мысли снут.
Мечтанья уничтожил неизменный,
недостижимый звездный абсолют.
Мечты признали всю свою ничтожность
в чудовищном пространстве Газильнут.
Затмение находит на людей.
Реальности не видя пред собой,
они бредут и спрашивают встречных
одно и то же: как пройти домой.
И к лампам льнут, толкутся перед светом,
как мошки в долах Дорис поздним летом.
98
И вот я в залах Мимы заклинаю
того, кому подвластны холода,
и серафимов я зову сюда,
и призраков сюда я призываю.
И стыну, и взываю к Изагели,
покинув урну, снова стать собой.
— Восстань из пепла, — я шепчу с мольбой,
и будь моей опорой, как доселе.
99
Брожу по залам. Наступает ночь.
Брожу и замерзаю в залах Мимы.
О долах Дорис вспоминать невмочь.
Их зовы стали еле различимы.
Клыком достало время все углы,
где кое-что мечты еще хранили,
и засыпало время все полы,
и все столы — песком ли, слоем пыли.
Двадцать четвертый год голдондер шел
к изображенью Лиры тем же ходом,
и солнце Дорис не найдешь теперь
средь сонма солнц, роящихся, как будто
они не прочь сдружиться, но de facto
разбросаны так редко, что любое
из этих солнц есть жертва пустоты.
Все тише, все мертвей корабль день ото дня.
Гордец-голдондер встарь, а ныне саркофаг,
он падал в пустоте, но, и лишившись сил,
свой локсодромный ход
голдондер сохранил.
Безлюден много лет отсек, где прежде наш
в святилище штукарств работал экипаж.
При Дейзи экипаж расположился в ряд:
царица йурга спит,
и подданные спят.
И в залах тихо. Шум еще звучит
лишь в тайниках огромной скорлупы.
Идя на шум, порядком поблуждав,
идущий в залы Мимы забредал,
где домерзали группки эмигрантов.
Мусолили они проблему смерти
и в шашки смерти с вечностью играли.
А тот, кто потихоньку впал в безумье,
витийствовал о жажде дальних странствий,
присущей человеческому роду.
Мелькали Тир[17], Да Гама[18], Винланд[19], Пунт[20].
Но вдруг оратор, замерев от страха,
витийственные речи прекращал,
оглядывал заледеневший зал.
Тому, кто рвался вдаль от долов Тахо,
никто не предвещал такой финал.
Лишь смерть порой откликнется впопад
на это обращенье к полумертвым,
а те, застыв, никак не отведут
от Лиры свой стеклянно-ясный взгляд.
100
Последний светоч, наконец, угас.
Лишь у могилы Мимы свет звездится.
Спиною к морю смерти обратись,
последыши в огонь вперяют лица.
Век человека вышел. Смотрят в пламя
последки жизни, но ответа нет.
Так в тюрьмах заключенные ночами
глядят на лампу, на последний свет,
прислушиваясь, как выводят взвод
туда, где скоро дула заблестят
и камни стен блистанье отразят.
Жесточествует космос, как и люди.
Нет, человек классически жесток.
Как души заключенных в одиночках,
гнетет пространства каменный мешок!
И отвечает каменная мара:
— Здесь человек царит. Здесь — Аниара.
101
Последней нашей ночью в зале Мимы
распались и исчезли целиком
все «я», но наша воля наконец
окрепла и осмысленным рывком
освободила время от пространства.
Сынам долины Дорис послан сон.
102
Когда-то я придумал рай для них.
Мы разорили рай и потеряли.
Нам домом стала ночь пространств пустых.
Из бездны тщетно к богу мы взывали.