Но положение обязывало — Анна Леопольдовна должна была носить корсеты — «пунцовый грезетовый», «моровой желтый», «самарный» и прочие; одеваться в «кафтан золотой парчи», поверх них надевались тяжелые «робы парчевые» с фижмами[37] и бархатные с горностаевой отделкой «кавалерские платья» носительницы российских орденов. Ее гардероб свидетельствует о том, что она предпочитала носить «Самары» — распашные платья более свободного покроя: для нее шили самары штофные, гродетуровые, гризетовые, бархатные — разных цветов (из которых ей, судя по всему, больше всего нравился «померанцевый») и с разной отделкой. Для зимы правительница в сентябре 1741 года заказала лисью шубу из «меха лисьего чернодущатого», то есть чернобурки, ценой в тысячу рублей.
Явно для придворных костюмированных балов было предназначено «турецкое платье». К маскараду по случаю годовщины вступления на престол сына (20 октября 1741 года) Анна выбрала для себя экзотический «грузинский» костюм из гродетуровой пунцовой юбки и кафтана, обложенного собольим мехом и подбитого белой тафтой; к нему полагалась и какая-то загадочная «штучка бумажная, печатная, с разными травами» (вероятно, головной убор) из числа поднесенных в 1736 году персидским послом подарков. Прибытие ко двору посольств двух «ориентальных» империй — Османской и Иранской — явно вызвало у столичного бомонда интерес ко всему восточному. Во время упомянутого маскарада во дворце устраивались «персидские танцы» в исполнении членов свиты посла и русских «танцовальных учеников», за что Анна пожаловала им 100 рублей. Соответствие же собольего костюма грузинской моде того времени остается на совести правительницы и ее портного — француза Церпста.
Интересовалась Анна Леопольдовна и драгоценностями. В июле 1741 года она повелела сделать себе алмазные перстень и серьги, а всего за год своего правления приобрела через обер-гофкомиссара Исаака Либмана бриллианты и прочие украшения на 159 517 рублей264. В комнате правительницы в обитом красной кожей сундучке хранились ювелирные изделия, которые она буквально накануне лишившего ее власти переворота повелела описать и перенести для хранения в Камер-цалмейстерскую контору. Согласно сохранившемуся реестру, там находились отнюдь не дамские «уборы» — золотые ковши и ковшички, украшенные жемчугом; золотой потир «с надписью и с резными каменьями и с накладкою резною»; серебряные «финифтяные» чашки; золотые тарелочки и блюдечки; два «обложенных» золотом и алмазами кинжала, другие чашки, стопочки и прочие дорогие и не очень нужные вещи.
Правительница не одобряла шумных развлечений — верховой езды, пальбы из ружей и охоты — столь любимых ее предшественницей. Охота во времена Анны Иоанновны порой напоминала бойню — императрица изволила «едва не ежедневно по часу перед полуднем… смотрением в зимнем доме медвежьей и волчьей травли забавляться»; прямо перед зимним дворцом валили кабанов, а в Летнем саду свора гончих травила медведей, волков, лисиц.
Регентша предпочитала живых птиц — в ее апартаментах жили попугай, параклитка, египетский голубь, «ученый» скворец и два соловья; в комнате сына — канарейка, которая «выпевает куранты». Любила она и прогулки по столичным императорским садам с их статуями, гротами, фонтанами и оранжереями. В них пускали всех желающих, которые могли видеть матушку своего государя и правительницу империи на парковой дорожке — тогда особы императорской фамилии обходились без охраны. В тогдашних новомодных парках, как, впрочем, и сейчас, не все умели вести себя прилично: «скульптурный мастер» Иоганн Цвейгоф в январе 1741 года жаловался, что «в тех садах в летнее время ходит множество всякого чина людей и ломают своевольно у помянутых статуй персты и прочие мелкие вещи, а в зимнее время не токмо всякого подлого народа ходят множество денно и ночно, но и ездят на лошадях в санех и тем ломают и повреждают у оных статуй мелкие вещи, также похищали со статуй чехлы и мешки». Анну огорчал непорядок в садах, и в июне 1741 года она велела содержать их «во всякой чистоте»265.
37