Четвертого февраля посольство отправилось в путь и через две недели достигло пригорода турецкой столицы — Сан-Стефано. Здесь его застигла обычная турецкая неприятность — «моровое поветрие»; между делом Румянцев сообщал в Петербург, что от чумы скончались майор Нагаткин и прапорщик Похвиснев, а оставшиеся в живых проветривали и «прокуривали» свои вещи. Главная же причина задержки состояла в том, что началось длительное обсуждение «письменной конвенции» о церемониале приема с разнообразными «турецкими коварствами» — например, турки требовали «число подушек софы (на ней предстояло сидеть послу. — И. К.) несколькими уменьшить» по сравнению с тем количеством, которое использовалось при встрече австрийского посла графа Ульфельда. Оскорбленная российская сторона заявила, что в таком случае и с турецким послом «у нас так поступлено будет». Члены посольства в отместку не отказали себе в удовольствии продемонстрировать дружбу с персидскими послами. Представители воинственного шаха Надира, одержавшего несколько побед над турецкой армией, вели себя непринужденно — публично поминали султана и его подданных «мерскими лаяньми», «явно и нагло рубили» турок прямо на улицах, — зато русских называли «братьями и друзьями». Вынужденное безделье не доводило до добра: 6 марта «умер от мороза, будучи пьян, сокольник Дмитрей Невежин», — видать, не дошел до дома после дружеского общения.
Наконец почти через месяц утомительных споров вопрос о приеме был согласован, и 17 марта посольство торжественно вступило в Стамбул сквозь строй янычар. Оно разместилось в европейской части города — в пригороде Пера, где обычно жили иностранцы-христиане (ныне это одно из самых популярных туристических мест Стамбула с пешеходной улицей Истикляль, ретро-трамваем, бесчисленными магазинами, гостиницами и ресторанами).
Представление великому визирю Хаджи Ахмед-паше стоило послу роскошной собольей шубы и 120 кафтанов, розданных турецким придворным. При подготовке аудиенции у султана требовалось составить точную опись подарков — в их число вошли особо ценные меха чернобурой лисы и соболя (соответственно на шесть и семь тысяч рублей), три собольих сорока[39] и пятнадцать «пар»; «богатые штофы», черный и зеленый чай, два пуда ревеня, «порцелиновые (фарфоровые. — И. К.) сосуды» из Японии и, пожалуй, самый дорогой для восточных владык презент — пять ловчих птиц, перенесших тяжелый путь. Румянцева под руки, с подобающими почестями, проводили к трону повелителя правоверных Махмуда I (1730–1754). Российский посол гордился тем, что грамоту от имени Иоанна Антоновича и Анны Леопольдовны взял сам янычар-ага, и считал, что своей твердостью в спорах о церемониале он «всех министров побудил впредь крепко стоять и требовать».
После торжественных церемоний началась обычная переговорная рутина. Турки как будто были готовы признать императорский титул, но жаловались, что не могут в срок представить российских пленных, тем более что некоторые из них уже «обрезались» — приняли ислам. Российские представители в ответ заявляли: «Мы можем и еще лехче того: загнав всех пленных в реку, окрестить можно». Камнем преткновения стала судьба возвращаемого России Азова: Стамбул требовал немедленного «разорения» его укреплений, а Петербург соглашался сделать это не ранее, чем военные на Дону «место назначат» для новой крепости. Бесконечные споры вызвала и «конвенция» о линии новой границы. Российские дипломаты стремились увеличить нейтральную «бариеру» между своими и турецкими владениями и провести границу «от вершин той Большой Берды до устья миусского» даже за счет предоставления турецкой стороне «эквивалента» в другом месте292. Но турки капризничали, их «комиссары» на границе были недовольны и требовали прислать для разграничения хорошо известного им Ивана Ивановича Неплюева, долго бывшего посланником в Стамбуле.
Дело доходило до отказа признать титул императора, «пресечения негоциации» и задержки выдачи русских пленных. Визирь даже грозил пожаловаться на послов самому Остерману. Против «турецких коварств» Румянцев и его коллеги — статский советник Кангиони и сын Неплюева Андреян — боролись привычными методами: улещали турецких официальных лиц и добывали информацию у «секретных приятелей» — бывшего переводчика Оттоманской Порты, некоего бывавшего в России миралема (хранителя знаков власти и султанского знамени) и капиджи-баши (офицера придворной стражи) Якуб-аги, на что уходили немалые суммы.
39