Звонила мадам Дуайен. Не собирается ли Анна-Мария зайти к Жермене? О нет, она только вернулась, очень устала, да и погода отвратительная… А кстати, помните, мадам, что вы говорили о графине Мастр? Так вот, она пригласила одного человека к обеду, сказав, что ждет меня, хотя мне об этом даже не заикнулась!.. Вот видите, видите! Остерегайтесь ее, Эдмонда — хитрая бестия… Это она генералу де Шамфору сказала, что ждет вас к обеду? Тогда приходите к Жермене, генерал непременно у нее будет, и вы все лично выясните…
Как, Селестен будет у Жермены? А он ей ни словом об этом не обмолвился… С ней он встречался тайком, по ночам, только для любовных утех… Но надо быть справедливой, сама она тоже ни разу не пригласила его к себе… Она не могла бы объяснить почему. Но ей не хотелось, чтобы он знал ее домашнюю обстановку или, вернее, домашнюю обстановку американки, чтобы он узнал ее жизнь, ее мысли, ее друзей… Не хотелось, чтобы Селестен стал для нее чем-то реальным. Возможно, Жако зайдет к мадам де Фонтероль и она сможет его расспросить… Этот Роллан Незнакомец, бесспорно, человек необыкновенный.
Анна-Мария тщательно оделась. В какой-то степени назло Селестену. Надела черное платье, которое как трико облегало руки, грудь; изящную белую шляпку, оставлявшую уши открытыми. Все в ней было четко, определенно: фигура, лицо с широко открытыми серыми глазами, прямым носом и по-детски округлыми щеками, подбородком. Когда она вошла в гостиную мадам де Фонтероль, глаза Селестена сразу остановились на ее фигуре, обтянутой узким платьем. А ее глаза, скользнув мимо Селестена, просияли при виде Жако, который поднимался ей навстречу с кресла, осевшего под тяжестью его тела. Он разговаривал с каким-то американцем в военной форме. Народу было много. В углу играло радио, и Ив, тесно прижав к себе даму, нашептывал ей что-то, танцуя или, вернее, топчась с ней на месте; очевидно, сам танец их не особенно занимал. Мадам Дуайен уписывала птифуры, рядом с ней сидели мадам де Фонтероль и какая-то седая дама с умным сухощавым лицом. Одновременно с Анной-Марией в гостиную вошла чета англичан из Foreign office[41] в сопровождении еще одной дамы, тоже англичанки — вероятно, журналистки, Анна-Мария толком не поняла. Вошел Чарли и шумно поздоровался со всеми разом… Возле камина, с бокалом в руке, в окружении молодых людей, сидел тот самый знаменитый писатель, с которым Анна-Мария познакомилась когда-то у Женни.
— Мадам Белланже… — взволнованно произнес он и, поставив бокал, поцеловал ей руку. — Я слышал по радио о ваших подвигах…
— Прошу вас, не надо…
— Разрешите представить вам моего молодого коллегу, он жаждет познакомиться с вами… Посмотрите, прямо сгорает от нетерпения…
— А меня вы представите? — попросил другой молодой коллега.
— Мы говорили о романе, — продолжал знаменитый литератор. — Я не видел вас что-то около шести лет, и надо же вам было появиться как раз в ту минуту, когда мы говорили о романах. Зачем их писать, когда такая жизнь, как ваша, интереснее любого романа?
Молодой коллега, очень молодой, очень длинный, с кожей не по возрасту серой, как пеклеванный хлеб, и пористой, как пемза, с пыльными, под стать лицу, волосами, улыбался так фальшиво, что Анна-Мария, которая прошла у Женни хорошую школу, сразу почуяла в нем исходящего желчью репортера и ответила такой же улыбкой.
— Роман умер, во всяком случае во Франции умер, — продолжал знаменитый писатель. — Все, что может вместить этот жанр, уже сказано, роман умер от истощения, от отсутствия материала, от того, что все романтическое ушло… Американцы, которым мы подражаем, внесли в роман нечто новое, что-то свое, чему подражать нельзя, а если мы все-таки будем им подражать, гнаться за чем-то, в сущности, неуловимым, то все равно ничего не достигнем, не будет не только стоящего романа, но вообще даже просто романа не будет.
— А что вы об этом думаете, сударыня? — снова обратился к Анне-Марии молодой человек. — Как, по-вашему, умер роман? А если нет, то нужно ли его убить, «сжечь»?
— Ваша газета проводит анкету?
— Нет, но, возможно, проведет, — ответил пеклеванный хлеб, думая про себя: «Черт возьми, какая изумительная грудь!»