Анна-Мария вошла в вагон. Он был почти пустой: 15 августа — сезон уже кончился. 15 августа все уже на месте. На одной из остановок вошло двое мужчин с портфелями под мышкой. Они сели и развернули газеты.
— Разрешите закурить, мадам?
— Пожалуйста…
Анна-Мария не поднимала глаз от газеты. Мужчины разговорились… О делах… какая-то история с земельным участком. Она закрыла глаза, попробовала вздремнуть. Мужчины беседовали:
— …Говорят, он был доносчиком, но в таком случае почему же его сделали членом Комитета Освобождения? Уж что-нибудь одно! Возвращается из лагеря доктор — мертвец мертвецом — и видит, что в Комитет затесался тот самый тип, который на него донес. Представляете, какой шум поднял доктор… Он обращается в суд, но там его жалобе не дают хода! Эта их чистка — один смех! Не поймешь, что происходит: то оправдывают негодяя, который предал отца с матерью, то расстреливают человека, который, может быть, всего-навсего пообедал с немцем. Если историей доктора заинтересуется пресса, то этого типа выставят из Комитета Освобождения, они даже способны его посадить… Перетрясут грязное белье всего департамента! Но откуда мне было знать, что доктор выживет и вернется и что тот — доносчик… сколько я ухлопал на него — обеды, ужины и все прочее! А теперь придется все начинать сначала…
— Да, но французы народ трезвый, они уже понимают, что чистка приносит вред стране. Особенно в такой момент, когда нужны все жизнеспособные силы! Дух Сопротивления — преступная выдумка коммунистов, преследующая одну цель: рассорить французов между собой! Встречая кого-нибудь из наших коммунистов, я порой еле сдерживаюсь, чтобы не наброситься на него. Но не набрасываюсь, потому что еще не время, меня могут пока еще не понять; однако, случись мне встретить одного из здешних, ну, например, Перена, в баре где-нибудь во Флоренции или Лиссабоне, я бы уложил его на месте! Хозяина нашего гаража убили, несомненно, тоже в связи с чисткой, он был важной персоной в Комитете по чистке… Уехал с каким-то никому не известным человеком, а потом его нашли с пулей в голове. Я не порицаю убийцу…
Наступила пауза. Анна-Мария ждала продолжения этого тягостного кошмара.
— Надеюсь, мы скоро наведем порядок. Как вы только что сказали, французы народ трезвый. По-моему, чистка, в сущности, закончена. Смотрите, у нас все до одного вернулись: Видаль, Сорг… не знаю, где они отсиживались, но смею вас уверить, они уже успели недурно устроиться.
— При немцах было, по крайней мере, известно что к чему. С нынешними болванами не поймешь, где белое, где черное… Могло бы вам прийти в голову, что ваш тип, этот «патриот» неожиданно обернется предателем?.. Теперь не знаешь, с кем поддерживать отношения. Так продолжаться не может. Филипп Анрио[49] оказался прав — вот кто был настоящим человеком и истинным французом! Вы увидите, что дело Петена еще пересмотрят…
Нет, этот кошмар ей не приснился: Анна-Мария наяву слышала разговор мужчин, до нее доносился шелест газет. В этом самом поезде, в котором некогда, возвращаясь с опасного задания, она слышала, как люди с восторгом говорили о гитлеровцах, теперь, после победы, ей снова довелось услышать подобный разговор, словно ничего не изменилось. Она сидела как громом пораженная, точно в столбняке; ничто ее так не поражало с самого 1940 года. Удивление, отвращение, боль… 1940 год. И вот все начинается сызнова. Ей когда-то рассказывали о женщине, которой во время железнодорожной катастрофы отрезало обе ноги. Когда несчастную вытащили из-под вагона, она упорно искала свои ноги и выла. Чего еще меня могут лишить, с чем бесконечно трудно было бы расстаться? Анна-Мария начинала свыкаться с захлестывавшими ее волнами отчаяния. В шторм страшнее всего девятый вал: он бывает роковым для корабля. Анна-Мария чувствовала, что на нее надвигается девятый вал, чувствовала — надвигается!
Мужчины сошли на какой-то станции; выходя, они вежливо приподняли шляпы. Оставшись одна в купе, где вскоре зажглась лампочка — никому не нужная: было еще светло, — Анна-Мария прилегла на полке. Ей хотелось есть, она уехала, не позавтракав, а уже прошло и обеденное время. Много ли на свете женщин, похожих на нее? Более или менее похожих на нее… Она думала о письме, которое получила от одной француженки, вернувшейся из концлагеря: в нем было всего несколько строк из поэмы:
49
Филипп Анрио — министр Информации при Петене. Был казнен партизанами во время оккупации.