— А я все-таки нашла вас, даже в темноте…
Мох под вековыми деревьями заглушил шаги Анны-Марии, а может быть, она подошла, не касаясь земли. В такую ночь что угодно могло показаться правдоподобным. Она была одета во что-то светлое, в туман. Они расцеловались. «Не успели вы отъехать, как я вернулась на виллу… Бежала за вами в темноте… прямо сюда, я была уверена, что свет привлечет вас. Посмотрите, как празднуют нашу встречу…» Франсис еще раз поцеловал ее. Шелестела листва деревьев, словно нашептывая легенды. По другую сторону речного русла, глубокого, черного, сверкали пышные декорации немой оперы. Франсис прижал к себе Анну-Марию. И сам был поражен — что же это он делает! Ведь это же Аммами, милая, славная Аммами. Он почти не различал ее в темноте. Волосы у нее мягкие, словно дождевая вода. Анна-Мария, о которой он никогда не думал… Время шло… «Пойдем, — сказал он, — пойдем ко мне…» Анна-Мария выскользнула из его объятий. «Меня ждет машина…»
Она исчезла.
Это была неправда, машина ее не ждала; она солгала, чтобы он отпустил ее. Анна-Мария шла теперь куда глаза глядят. Луна светила сквозь резьбу кованой вывески, и на ней явственно проступил ажурный силуэт коня. Вторые этажи домов, подпертые балками, выдавались над узкой улочкой. Анна-Мария вдруг поняла, что она не знает, где она… Никого… Тем лучше… Но одна мысль, что она может внезапно очутиться лицом к лицу с немцем, так испугала ее, что она ускорила шаг: хоть они и побеждены… Улица сделала поворот, ага! та самая площадь… Отсюда она легко найдет дорогу. Часы на Rauthaus[19] пробили один раз, человечки, которые там, наверху, выходят звонить, тоже появились только один раз. Анна-Мария устала, страшно устала… Она присела на край фонтана, журчащего снова посреди пустого города. Несколько капель брызнули ей в лицо, словно кто-то старался привести ее в чувство. Она встала… Луна скользила по готической надписи на карнизе Rauthaus, и в этом белом свете нельзя было разобрать ни единого слова. Совсем одна на этой площади, в волчьем логове, в фантастической стране… Анна-Мария подумала о Женни, она представила себе ее голос: «Люди добрые, проснитесь, искупленья час пробил!» А что, если она сейчас закричит? Ей хотелось крикнуть, как иногда хочется схватиться за тормозной кран в поезде… Люди добрые откроют окна и ничего не поймут. Никто никогда ничего не понимает.
Анна-Мария вернулась на виллу очень поздно. Полковник ждал ее на дороге перед калиткой; он вышел ей навстречу. Оба ночных сторожа, сидя у гаража, тихонько переговаривались, немецкие голоса в немецкой ночи…
— Я уже собрался на розыски! — сказал Жако.
Он взял ее руку, ладонь его была очень горячей, он, должно быть, сильно беспокоился.
— Я встретила Франсиса, мы смотрели иллюминацию. Потом я заблудилась.
— Как подумаю, что вы бродили одна по этим улицам… Если вы действительно были одна… Что заняло больше времени: иллюминация или обратный путь?
Анна-Мария выдернула руку и толкнула дверь. Горничная Лотта в своем прозрачном халатике появилась на верху лестницы. Она проводила Gnädige Frau в комнату, которую ей уступил полковник: великолепную спальню промышленника и его супруги.
— Мадам прекрасно выспится, — сказала Лотта, слегка поглаживая подушку. — Я знаю, кровать хорошая. И ночь хороша…
Она задела Анну-Марию бедром, чуть прикрытым полой халатика.
— Спокойной ночи! — сказала Анна-Мария.
Горничная удалилась.
В спальне горела только маленькая лампочка под цветным абажуром, и Анна-Мария зажгла плафон: большая комната… На стенах — отливающие атласом обои с серебристыми ромбами, мебель — светлого полированного дерева, парные кровати, туалетный стол, стулья, обитые атласом с ромбами, такими же, как на стенах и на тяжелых занавесях… Входные двери и дверцы двух больших стенных шкафов были из того же светлого полированного дерева, что и мебель. Анна-Мария открыла один из стенных шкафов — глубокий, с искусно вмонтированными ящиками и вешалкой, — обшитый изнутри деревом… Шкаф, достойный роскошной гостиницы. Анна-Мария разделась, потушила свет и, отдернув занавеси, распахнула окно: луна была с правой стороны, замок лишь смутно угадывался вдали… Ни звука… Слезы? Нет, ей не хотелось даже плакать.