Анна-Мария уже легла. В полумраке белела огромная кровать, возле нее горел ночник. Комната, нелепо роскошная при ярком освещении, теперь манила, как атласная пуховая перина. Вместо того чтобы пройти к потайной двери, генерал подошел к кровати.
— Выслушайте меня, Анна-Мария. — Он робко произнес ее имя. — Я вижу ваши строгие глаза, но все-таки выслушайте меня… Так же как я, вы прекрасно понимаете, что спектакль окончен. Ни одна наша мечта не осуществится… Зря мы отдали все, что было в нас лучшего. Жизнь продолжается, и она еще отвратительнее, чем когда бы то ни было. Не знаю, веруете ли вы, что касается меня, я убежден, что кончу в монастыре. Скучно мне, Анна-Мария, тоска! Можете вы понять?.. Позвольте мне остаться возле вас эту ночь, вернее, остаток этой ночи, скоро взойдет солнце…
Генерал сел на постель и обнял Анну-Марию. Он боялся оцарапать рукавом френча, звездочками, пуговицами эту кожу, такую нежную, шелковистую… Анна-Мария отодвинулась немного, давая ему место.
— Лучше говорите со мной о тоске, чем о любви, — ответила она, — в наше время даже от любви остались одни руины.
Они завели тихий, печальный разговор… Для Анны-Марии он был молодым генералом, молодым для генерала, законным победителем в этой плоской, как тарелка, стране. Больше она о нем ничего не знала. Она же была для генерала еще молодой женщиной, разъезжающей с фотоаппаратом, и слишком элегантной для своей профессии… Генерал был от природы недоверчив. Ее прислал к нему полковник Вуарон, полковник ФТП, он принимает в ней участие, других сведений у генерала не было, если не считать легенд времен Сопротивления: он слышал об Анне-Марии, когда она была в Гренобле, а он в Авиньоне. Они лежали рядом в кровати, занимался день… Генерал ушел через потайную дверцу. Единственное, что она о нем узнала — в подполье его нарекли Селестеном[30], — теперь говорят «в подполье», как раньше говорили «в монашестве».
Анна-Мария проснулась в белой атласной комнате и не сразу собралась с мыслями. Она спрыгнула на пол с таким чувством, будто ее здесь забыли… Десять часов. Она быстро оделась. Приключение… Вот как это зовется. Бред, как и все остальное… Она бросала вещи в чемодан как попало: мокрое мыло на ночную рубашку, чистую блузку на ночные туфли… Приключение… Как ей выбраться отсюда, из этого замка?.. Ей не принесли завтрака, который она заказала старухе на девять часов. Она чувствовала себя так, словно тайком забралась в чужой дом: сейчас сюда войдут и с удивлением спросят, что она тут делает… А возможно, всем уже известно, что генерал Селестен провел у нее ночь… Селестен… Странно так называть генерала де Шамфора! Она свободна, и никому нет дела до того, с кем она спит. Невесело ей было наутро после первой брачной ночи с Франсуа. Сколько воды утекло с тех пор, а она никак не может забыть, как на нее смотрели в то утро. Анна-Мария взяла чемодан и нажала на ручку двери, ведущей в темный кабинет… А вдруг там кто-нибудь сидит за письменным столом?
В кабинете никого не было, луч солнца запутался в оленьих рогах, развешанных по стенам, обитым тисненой кожей, нога утопала в коврах, словно в густой траве. Круглую комнату за кабинетом, с ее куполообразным потолком, расписанным облаками, заливало солнце… С одного из диванчиков поднялся мужчина. Очевидно, он поджидал ее. Блондин в штатском — светлый костюм, галстук бабочкой…
— Генерал приказал мне сопровождать вас, мадам, если вам будет угодно осмотреть замок… Машина ждет, чтобы отвезти вас в штаб, когда вы пожелаете. Разрешите ваш чемодан.
Немец, знающий французский язык… О чем он думал, сопровождая Анну-Марию по этому уродливому замку? «Столовая, где принц фон Гогенцолерн принимал короля… А это — подарок персидского шаха по случаю… Ее величество королева Испании прислала этот портрет в память о своем визите…» Анна-Мария шла следом за галстуком-бабочкой в горошек. Немец держался спокойно, меланхолически улыбался.
— А где сейчас принц? — спросила она.