Через несколько недель чайки выведут птенцов и улетят, когда те обрастут перьями, а на следующий год вернутся снова, и все повторится. Выживание птиц и выживание колюжей зависит друг от друга. То же касается мидий, икры сельди и всего остального, что колюжи собирают на море и на суше, — их действия подчинены круговороту взять — отдать. То, что я посчитала бессмысленным разрушением, оказалось частью системы, которая растянулась, как паутина, и так же, как паутина, невидима, пока не посмотришь на нее под правильным углом.
Я наклоняюсь над гнездом. Яйцо гладкое, как фарфоровое, и теплое. Я осторожно кладу его в корзинку, а потом перехожу к следующему гнезду.
Когда мы с полными корзинками возвращаемся к челнокам, на каменистой отмели, где мы высадились, полыхает костер. Его развели парни. Девушки показывают им яйца, потом собираются у костра. Порыв ветра задувает дым мне в лицо. Я кашляю и тру глаза. Почему мы еще не плывем обратно?
Потом девушки поднимаются и достают со дна большого челнока свои щипцы для готовки. Они выкапывают из оранжевых углей камни и относят их к маленькому челноку. Когда камни падают в лодку, над ней поднимается пар. Я и не догадывалась, что в маленьком челноке вода.
Колюжка Клара берет свою корзинку с яйцами и жестами показывает мне, чтобы я взяла свою и шла за ней к лодке. Мы кладем яйца в горячую воду, рядом с камнями. Закончив, мы все садимся в большой челнок и плывем домой.
Высадившись, мы достаем яйца из воды и кладем их обратно в корзины. Потом идем от дома к дому, раздавая яйца старикам. Они принимают их с широкими улыбками, от которых вокруг их глаз собираются морщинки. Когда мы доходим до дома усатого тойона, девушки показывают мне, что я должна дать яйцо старому Ивану Курмачеву.
Он берет его так осторожно, что девушки смеются.
— Что это?
— Чаячье яйцо. Вареное.
— А мне? — спрашивает американец.
— Они только для стариков. Ты слишком молод, — отвечаю я, потом говорю Курмачеву: — Давай попробуй.
Он разбивает яйцо об ногу и очищает от скорлупы. Все смотрят. Вонзив большой палец в белок, он отщипывает кусочек и кладет в рот. Мгновение спустя по его лицу расползается улыбка.
— Вкусно, — говорит он.
— На что похоже?
— Попробуйте, — он предлагает мне кусочек.
— Так не честно, — говорит американец. — Вы тоже не старуха.
Я колеблюсь. Это правда.
Колюжка Клара ловит мой взгляд и подносит пальцы к губам. Повинуясь ее жесту, я беру кусочек яйца и кладу в рот.
Оно жирное, чуть жестковатое и с рыбным привкусом, но теплое и приятно насыщенное. Похоже на индюшачьи яйца, но только если их есть с икрой и сметаной.
Женщины смотрят на меня выжидательным взглядом. Когда я, еще не прожевав, улыбаюсь и киваю, они смеются. Проглотив, я говорю:
— У-шу-юкш-улиц.
Я понимаю, что это слово из языка Маки, а не их, но не знаю, как иначе сказать спасибо. Девушки заливаются хохотом, но выражения их лиц говорят мне, что я сделала что-то им приятное.
Когда мы переходим к следующему старику в доме, я вижу, как колюжка Клара тайком сует яйцо американцу. На его лице написано такое же потрясение, что и на моем. Он прячет яйцо в рукаве, прежде чем кто-либо успевает заметить.
Как-то днем, направляясь к морю помыть руки, я вижу на берегу толпу детей, занятых какой-то веселой игрой, а посреди них — Холпокита.
— Ада! — зовет он, увидев меня. Что-то говорит детям, и те смеются. Зайка, маленькая девочка, которая все время лезет к колюжке Кларе, подбегает и берет меня за руку.
— Подожди, — кричу я. — Куда ты меня ведешь?
Холпокит смеется надо мной. Она всего лишь дитя — почему я должна сопротивляться? Я позволяю ей привести меня к остальным. Холпокит произносит какой-то стишок, который они все знают, и они повторяют за ним. Когда он доходит до конца, все, кроме него — и меня с Зайкой, — разбегаются.
Зайка тянет меня за руку и что-то отчаянно кричит.
Я смотрю на Холпокита в поисках пояснений.
— Что происходит?
Холпокит отвечает:
— Хиилаалока какадийаскал. Алшпитаксас ча литикш хиксат кадийаскаликш. Дакил хиадасакалаволи[61].
Он показывает на лес.
Я смотрю на Зайку. Мы бежим.
Мы с Зайкой скрываемся в лесу. Идем по узкой ложбине, пока Зайка не начинает тянуть меня вверх. Мы все глубже заходим в чащу. Надеюсь, она знает, куда идет: тропа осталась позади. Мы петляем среди высоких деревьев, обходя поваленные стволы и заросли ягодных кустов. Мокрая листва блестит, словно усыпанная драгоценными камнями. Должно быть, подлесок принарядился к вечеру.