Муж повесил в каюте деревянную дощечку с вырезанным на ней указом императора. Я вижу ее каждое утро, когда просыпаюсь, и уже успела выучить текст наизусть. Указ наставляет нас «единолично использовать с целью извлечения выгоды все, что было и будет обнаружено в данной местности, на поверхности земли и в ее недрах». В Петербурге широко известно, что царь Александр одержим Русской Америкой и, если бы не захват Наполеоном европейских земель, отправился бы сам исследовать американские берега.
Завеса облаков становится плотнее, скрывая мою Полярную звезду. Ее свет доблестно пытается пробиться сквозь серую пелену, но терпит поражение. Придется ждать завтрашней ночи. Я подчиняюсь и ухожу за мужем в каюту.
Здесь не так слышны завывание ветра и плеск волн, однако глухие удары валов о корпус корабля звучат тревожно. Судовая собака Жучка скулит, съежившись на коврике у койки. Ее взяли с собой не просто так: она несет караул, когда мы высаживаемся на сушу, предупреждает нас об опасности и помогает на охоте. Но едва на море поднимаются хоть небольшие волны, она становится трусихой и объектом насмешек команды, если в тот момент находится на палубе.
— Не волнуйся, Жучка, это всего лишь ветерок.
Опустившись на койку, я кладу ее морду себе на колени. Жучка зарывается носом в мокрые складки моей шали. Стучит по полу рыжим хвостом с белым кончиком. Хвост завивается самым очаровательным образом, подобно волосам на шейке младенца.
— Оставь собаку в покое. Обращаешься с ней, как с ребенком, — говорит муж.
— Ты что, ревнуешь? — беззаботно отвечаю я и звучно целую собаку в лоб.
— Довольно! — восклицает муж. Подскочив ко мне, он вырывает у меня собаку, выталкивает ее из каюты и захлопывает за ней дверь. Стены сотрясаются. Муж бросается подле меня на койку и демонстративно вытирает пальцами мои губы.
— Следи, кому раздаешь поцелуи, — бормочет он, потом прижимается губами к моим.
Я, надувшись, пихаю его в грудь.
— Мне уже восемнадцать, могу сама решать, кого целовать, — я пытаюсь увернуться.
Но это всего лишь игра. Николай Исаакович тянется ко мне и снова целует. Скользит губами по моему горлу. Я изгибаю шею, подставляясь.
Он гладит меня по волосам, по щеке. Просовывает руку под шаль мне на грудь.
— Анечка, — шепчет он. Другой рукой хватает меня за запястье и прижимает мою ладонь к своей груди.
Какое-то время мы продолжаем в том же духе, моя рука лежит у него на спине, его нога обвивает мои ноги, мои приоткрытые губы прижимаются к его плечу, его рот сомкнут на моих пальцах. Мне в бедро упирается что-то твердое. На мгновение мне кажется, будто это мой телескоп. Но нет. Я положила его на стол. Я подавляю улыбку.
Николай Исаакович расстегивает панталоны, задирает мне юбку.
Входит в меня. Его глаза закрыты, лицо преобразилось. Он тяжело дышит.
Притянув его бедра к себе и отвечая на его толчки, я чувствую его глубоко внутри. В том месте, которому не могу дать названия. Думаю, оно где-то там, где рождаются и обретают форму грезы. Место, порожденное романтичными мечтами, вскормленное быстрыми взглядами и мимолетными прикосновениями, которыми обменивались мои родители, мужчины и женщины на балах в Петербурге.
Наконец внутри у него рождается утробный звук, словно пробудился какой-то могучий зверь. Рыча, он зовет меня, Господа, мать. Потом падает на меня, потный и задыхающийся, прядь его волос — у меня во рту.
После того как он откидывается на спину и его жидкость вытекает из меня, я могу думать только о том, как утром буду смотреть в глаза Марии, старой алеутке. К счастью, наша каюта расположена далеко от полубака, где спят в своих гамаках промышленники[2]. Но от Марии нас отделяет лишь тонкая стенка. Она готовит еду и стирает для нас с Николаем Исааковичем, и поскольку нельзя было поселить ее с мужчинами, ей отвели койку рядом с нашей каютой. Иногда по вечерам свет от ее лампы пробивается сквозь щели в разделяющих нас досках. При наличии недостойного намерения можно спокойно заглянуть сквозь них в соседнюю каюту. Должна признаться, я знаю, как легко было бы совершить сей неблаговидный поступок, потому что совершила его сама. Марии в тот момент не было в ее каюте. Я отчетливо разглядела койку, запертый на висячии замок сундук и протянутую из одного угла комнаты в другой веревку, на которой ничего не висело.