Наш маленький челнок утыкается в берег колюжей. Гребец пытается удержать лодку на месте. Котельников снова нападает на него. На этот раз из-за деревьев появляются трое колюжей и бегут на помощь. Котельников хватает гребца за шею, но колюжи легко оттаскивают его.
Они выволакивают Котельникова с Яковом из лодки. Я гадаю, не нужно ли нам с Марией оттолкнуть лодку от берега, пока они не смотрят. Но в этом нет никакого смысла. Нас вынесет прямо под выстрелы. Мы покорно вылезаем на берег.
Колюжки Клары нет. Я не видела, куда она делась. Точно помню, что она не выпала за борт, но посреди сумятицы я не заметила, как она покинула лодку.
Теперь мы на безопасном расстоянии от грохота битвы. Сражение переместилось в лес на той стороне реки. Где Николай Исаакович? Я вижу мелькающих за деревьями мужчин, но среди них нет моего мужа. Тимофей Осипович все еще держит ружье. Его верный Овчинников — тоже. Они прячутся за деревьями, чтобы перезарядить, затем высовываются и стреляют. Джон Уильямс залез на дерево. Скрывая рыжую шевелюру среди листвы, он стреляет в колюжей внизу. Наверное, кто-то дал ему сухое ружье. Из леса выбегают плотник Курмачев с алеутом. Они тащат Собачникова. Тот кажется безжизненным, как увядшая фиалка; его длинные руки и ноги безвольно болтаются. Он без сознания, на куртке видна кровь. Троица вытягивается в линию, как три звезды на Поясе Ориона, и пропадает за деревьями.
Но где же Коля?
Сражение перемещается глубже в лес, дальше от нас, и наконец нам больше никого не видно. Где Жучка? В нее не попали? Она жива? Я слышу лай и короткий визг. Бедняжка. Ей приходится уворачиваться и от тех, и от других.
Звуки выстрелов эхом отражаются от деревьев и берегов реки, как и вопли людей, зовущих друг друга, и крики тех, в кого попали. Я зажимаю уши. Не могу больше вынести этих звуков: в каждом мне слышится голос мужа. Но нам не позволено уйти. Нас заставили сидеть спиной друг к другу в окружении колюжей, наставивших на нас копья, стрелы и кинжалы. Неспособные ничего предпринять, мы вынуждены слушать долгое низкое завывание, знаменующее конец нашего мира.
Зима 1808–1809 года
Глава первая
Поэты красочно описывают ощущение падающего сердца, но я никогда его не испытывала. Я знаю, оно иррационально — как будто сердце может рухнуть с небес и, вращаясь, нестись к твердой земле, где его ждет неизбежный трагический конец. Только дети и суеверные люди верят в такую ерунду. Но когда колюжи на речном берегу сосредоточивают на нас все свое внимание, мне кажется, поэты правы.
Один из них говорит с нами, бросая нам в лицо твердые согласные. Без Тимофея Осиповича мы не понимаем, чего он хочет. Он говорит все громче, его губы кривятся, произнося слова. Думает, мы не слышим? Не видит, что мы не понимаем?
Наконец колюж рычит. Толкает грузного Котельникова коленом, потом еще раз и, когда тот бросает на него сердитый взгляд, грубо поднимает его. Котельников кричит и вырывается, но колюж не отпускает.
— Квопатичасалас сивачал, ичакли аксвол кадидотса![12] — кричит он.
Догадавшись, чего от нас хотят, мы поднимаемся и, пошатываясь, становимся в линию за Котельниковым — Яков, Мария и я. Нас ведут по неровной тропе вдоль берега. Гребец из челнока хлопает меня веслом по ногам, точно козу погоняет.
С поля битвы не доносится ни звука, никого не видно. Где все? Я не видела мужа с того момента, как в его лодку ударила стена воды. Он утонул? Его застрелили? Я вслушиваюсь и всматриваюсь изо всех сил, пытаясь различить хоть что-нибудь, но противоположный берег неподвижен, как на картине. Ничто не осмеливается потревожить его спокойствие, даже птицы.
Идя вдоль берега, мы приближаемся к морю. Я уже слышу его ропот. По мере того как мы подходим ближе, его голос становится все громче и настойчивее. А потом появляется другой звук, потише. Он возникает, затем исчезает. Снова возвращается. И опять пропадает. Ветер играет с ним, с нами до тех пор, пока ритмичный звук не становится таким громким, что ничто не в силах его заглушить. Мы поворачиваем вместе с рекой, и теперь он напоминает пушечный грохот. Что там гремит, как сотня барабанов? Рычит, как тысяча громовых раскатов? Звук поднимается сквозь подошвы моих ног. Наполняет мою голову, отчего я не могу думать ни о чем другом, — и мое сердце, отчего мне кажется, что оно сейчас разорвется?
Мы доходим до опушки, где стоят пять домов, те самые, на которые мы смотрели с противоположного берега совсем недавно.
Вокруг домов — около ста или больше колюжей. Все они колотят по стенам шестами с такой силой, будто хотят разрушить собственное жилище. Некоторые даже стоят на крышах и стучат по ним так, что чуть не проламывают у себя под ногами. Дома трясутся, словно сооруженные из каких-то тряпок или шкур, натянутых на деревянные опоры.