Когда крышка поднимается, из деревянного короба исходит пар с ароматом тушеной рыбы. Женщина опускает в короб большую ложку — морскую раковину с привязанной ручкой — и помешивает. Она готовит. В коробе? Неужели в короб можно налить воду? И вскипятить? Вскоре к ним присоединяется третья женщина, затем четвертая, и, вооружившись палками, ложками и камнями, они вместе хлопочут над костром и содержимым коробов. Длинными деревянными щипцами они достают камни из огня и кладут в короба. Камни шипят, опускаясь в воду, и еще больше пара поднимается к стропилам и окутывает висящие на них травы, стебли, веревки, корзины и какие-то нанизанные на вертел предметы.
Все то время, что женщины готовят, голос говорящего не умолкает. Одна, оставив свои кухонные обязанности, медленно поднимается, вытирает руки о юбку и заходит нам за спину. По позвоночнику у меня бегут мурашки, но она всего лишь выскальзывает наружу. Тотчас дети перестают вести себя смирно. Они возятся, шепчутся, хихикают, отвлекая меня от женщин. Один мальчик корчит рожи, а две девочки делают вид, что не замечают его, и заглушают смешок ладошками. Одна из них укачивает на коленях спящего младенца, наматывая на палец прядь его волос.
Через какое-то время говорящий наконец умолкает. Мне хочется присесть. Я встречаюсь взглядом с Марией: должно быть, она тоже устала. Но она лишь пожимает плечами, переступает с ноги на ногу и отводит глаза.
Разговор еще не закончен. В круг света выступает другой колюж. Он такой же морщинистый, как Яков; его глаза блестят, словно звезды на ночном небе. Но голос у него гораздо моложе, его звуки то выше, то ниже, и речь напоминает ручей, текущий по каменистому руслу.
— Ваалакс чаакалосалас хикитксли ксва дидидал латса, — говорит он. — Хистилосалис иш хиксат ишаташ тилал. Квиксва алита. Квокводис[15].
Яков сдвигает шапку на затылок и, щурясь и хмурясь, вслушивается в речь старика, но по его лицу ясно, что он ничего не понимает. Котельников принимает вид попеременно то угрюмый, то непокорный — пыхтит, качает головой и раздувает могучую грудь. Никто не прерывает старика, который говорит так долго, будто рассказывает историю. Однако двое-трое мужчин проскальзывают по стенке к выходу и покидают помещение.
Я пытаюсь сосредоточиться, но у меня болят ноги, и вскоре мое внимание рассеивается.
В углу, за спиной говорящего, находится большой столб. На нем, как на той погремушке, вырезаны узоры, только эти узоры выглядят так, словно навеяны лихорадочными грезами безумца. Это какие-то существа. Вот и все, что мне ясно. У них есть глаза, да, руки и рты с приподнятыми или, наоборот, хмуро загнутыми вниз уголками, а еще рога, когти, языки и заостренные зубы — слишком много всего, все не на тех местах, где должно быть. Что означают эти создания, определить невозможно. Я оглядываюсь. Каждый столб в доме — их восемь — покрыт узорами, но они все разные. И хотя я знаю, что это всего лишь дерево, в свете костра мне кажется, что глаза сейчас шевельнутся, губы раскроются, языки развернутся и существа оживут.
Мария тычет в меня локтем, и я перевожу взгляд обратно на старика, снова пытаясь сосредоточиться. Через какое-то время его речь или рассказ завершается. Уж теперь-то разговоры окончены.
Но нет. Вперед выступает другой человек. Моложе первых двух, с огромными бровями-полумесяцами. Поначалу мне кажется, что он нарисовал их, но потом я понимаю, что они настоящие. Темные и спутанные, они нависают над глазами и напоминают брови вырезанных на столбах фигур. Остальные части его тела — лицо, руки, ноги — гладкие. Ноги у него мускулистые, толстые, как стволы деревьев.
Как и первый говоривший, он обращается к нам. Сначала к Якову, который кивает, но ничего не отвечает. Мария избегает его взгляда, поэтому он поворачивается к Котельникову: тот хмурится и открывает рот, будто хочет что-то сказать, но потом передумывает. У Котельникова оторвалась латунная пуговица, и его черно-зеленая куртка в этом месте распахнута, из нее выпирает живот, белое полотно рубашки торчит словно перо из подушки.
Потом бровастый поворачивается ко мне. Произносит:
— Ксва вилпатот кси чика, чи титсийал, халакиткатасалакс чикастоли[16].
И ждет.
Я отвожу глаза, но он все смотрит на меня.
— Вакаш, — наконец говорю я. Это слово Тимофея Осиповича, и я не знаю, что оно означает — когда я дала колюжке Кларе уху, оно ничем мне не помогло, — но, по крайней мере, колюжи его распознают.
15
Те чужеземцы не убивали индейцев своими громовыми палками. Они подносили нам дары и покупали рыбу или мех.