— Лучше сходи узнай, чего они хотят, — говорю я, — а то разозлятся.
Мария скованно поднимается и неуклюже идет в другой конец дома. Дойдя до лавки, она нагибается. Мне больше ее не видно. Огонь в доме вот-вот потухнет, поэтому почти нет света.
Наконец она возвращается в наш угол.
Я поднимаю ее кедровое покрывало, чтобы ей легче было проскользнуть внутрь.
— Что случилось?
— Ничего. Думаю, они просто хотели, чтобы я на него взглянула.
— Он умер?
Она качает головой.
— Сейчас он спит. Но у него ужасная рана.
— Он истекает кровью?
— Нет. Кровь остановилась, но она черная. Они наложили на рану лекарство, — она на минуту замолкает и продолжает: — И ему нужно наложить шину.
— Он выживет?
Ответом мне служит тишина. Я легонько касаюсь серебряного креста.
— Они знают, как тебя зовут.
Мария фыркает.
— Они назвали тебя по имени. Балия, сказали они. Теперь они знают, как тебя зовут.
— Спите.
Наутро, едва я просыпаюсь и сажусь, как колюжи зовут:
— Балия! Хаквотли ак![19]
Они хотят, чтобы она снова подошла.
Она тотчас переворачивается и садится на коврике. Наверное, она не спала.
— В этот раз вы пойдете со мной, — говорит она.
— Они зовут тебя.
— Вы должны пойти, — настаивает она. — Идите и посмотрите. Вы должны мне помочь.
— Я ничего не могу сделать.
Мне страшно видеть ужасную рану вблизи, но мне жаль и Марию. Глаза дозорных у двери следуют за нами, когда мы пересекаем дом.
На лбу и верхней губе бровастого выступили бусинки пота. Его красные глаза затянуты пеленой и не движутся при нашем приближении. Брови кажутся безжизненными. Рана прикрыта шкуркой. Женщина закатывает ее. Мария права. Внутрь раны напихано что-то черное. Окружающая плоть побелела и отекла, с края сочится жидкость. Мария кладет руку на лоб раненого, проводит по лицу и несколько мгновений бережно держит на щеке.
— У него жар.
— Ты уже вытащила пулю. Ему не становится лучше?
Мария пожимает плечами.
— Ему нужно лекарство.
Я показываю на заполняющую дырку черную массу.
— У него есть лекарство. Их лекарство. Оно не действует?
— Не знаю. Я даже не знаю, что это за лекарство.
Крестьяне прибегают к сельской медицине. Луку. Старому хлебу. Снадобьям из диких растений и корешков, которые они собирают на лугу и в лесу. Даже заклинаниям и языческими заговорам. Отец считает все это глупостью, суеверием — и, как всякий сторонник Просвещения, всегда предпочитает послать за врачом. Методы врача, порошки и эликсиры, которые он готовит в своих покоях, кажутся мне столь же загадочными, но они конечно же созданы с помощью науки.
— Ты можешь ему чем-нибудь помочь?
— Нужна шина.
— Так сделай ее ему.
— Я не знаю, с чего начать.
— Ты должна его спасти, — настаиваю я. — Должна попытаться. Иначе нас могут убить. Дай ему лекарство. Какие-нибудь травы. Корешки.
— Где мне их взять?
Ее железное упрямство непоколебимо.
— Там же, где обычно берешь.
Она пренебрежительно машет рукой.
— Я понятия не имею, что здесь растет. И как они лечат больных.
— Ламестен, — говорит колюжка. — Балия ламестен?
Я не слушаю: мне кажется, что она произносит очередные слова, которые мы не можем понять. Но потом перед глазами встает лицо старого учителя — долгие ужасные уроки французского, спряжение глаголов и неудачные попытки подстроить свой язык под чуждое ему наречие.
— Мария, — говорю я. — Это французский. Кажется, она говорит по-французски.
— Откуда ей знать французский?
Я пропускаю вопрос мимо ушей. Вместо этого поворачиваюсь к старухе: у нее серебряные волосы и подпоясанное платье из кедровой коры, которое покрывает ее от шеи до лодыжек, но оставляет руки обнаженными. Еще у нее кольцо в носу и длинное ожерелье из перьев, бусин и ракушек, которое гремит, когда она двигается. Я показываю на черную смолу в ране.
— Le médicament?[20] — спрашиваю я, искривляя губы, как показывал учитель.
— Ламестен, — говорит она и улыбается, показывая дырки на месте выпавших зубов. Из-за них она немного шепелявит, но я уверена, что правильно расслышала. Не совсем французский, но близко.
Что это за ламестен? Они его сами сделали? Откуда он взялся?
— Мария, это французский. Кажется, она пытается сказать «лекарство».