У Великого Инквизитора Достоевского оболочка средневековая, он сжигает на кострах, и это еще первоначальное зверство, зло элементарное, но дух его речей пропитан уже злом конечным, злом последним. Есть старый авторитет, порабощавший свободную совесть, но идет авторитет новый, который поработит ее окончательно, есть старый Меч Кесаря, жестокий до зверства, насиловавший, но идет новый Меч Кесаря, обожествление государства будущего, счастливого муравейника, в котором окончательно люди лишены будут свободы и приведены к небытию. Со злом прошлого, злом начальным, и злом будущего, злом конечным, со зверством первобытным и зверством грядущим нужно равно бороться, должно открывать истину, искать смысла, чтобы идти по пути абсолютного добра, свободы, ничем не соблазненной, идти к бытию окончательному и вечному. Вот почему мы так много будем говорить о духе Великого Инквизитора, так разделяем будущее человечество. Мы указывали уже на два начала всемирной истории: свобода выше счастья, боголюбие выше человеколюбия, и последнее лишь из первого выводимо, хлеб небесный выше хлеба земного, и последний лишь Из первого выводим, свобода совести выше авторитета, смысл бытия выше самого факта бытия, и последний из первого выводим. Отвергнуть соблазны Великого Инквизитора, князя мира сего и Царства его — наша руководящая нить. Мы хотим решить: проблему хлеба земного, не соблазнившись им, не отвергнув во имя его хлеба небесного, проблему богопоклонения, не соблазнившись авторитетом и чудесами внешними, не отказавшись от свободы совести, проблему соединения людей, общественной гармонии, не соблазнившись Мечом Кесаря и царствами этого мира, сохранив свободу личности.
В нашу эпоху есть сильное демоническое поветрие. Современный демонизм в существе своем — серьезное явление, от которого нельзя отмахнуться старыми идеями, которого не преодолеешь проповедью постылых добродетелей. Но часто он превращается в поверхностную моду. Образовался шаблон демонических настроений, с заученными фразами, повторяемыми людьми пустыми, к творческим усилиям неспособными. Декадентство, в котором всего ярче сказался современный демонизм, —очень глубокий кризис человеческой души и очень серьезное течение в искусстве; но подхваченные толпой декадентские настроения превратились в невыносимую банальность, то, что восстало против всяких традиций, против старых форм, старых божков, — само стало рутиной. Декадентство успокоившееся, застывшее в быте, и демонизм самоудовлетворенный, обратившийся в приятно–щекочущую догму, — есть пошлость. Томление и мука, неведомая старине, красили это переходное и критическое состояние человеческого духа. Но щемящая скука сосет от этих заученных, испошлившихся фраз: обоготворение самого себя и своих мгновенных переживаний, отвращение к Богу во имя своей абсолютной свободы, восхваление сверхчеловека, превратившего других людей в средство для самоутверждения, отрицание разума во имя субъективных настроений, воспевание красоты зла и т. д., и т. д. Демонизм говорит о праведных и великих вещах: о личности, об абсолютном ее значении, о свободе, о красоте и мн. др. Но какой жалкий фарс получается в результате. Самообожание всегда неблагородно. Демонизм в конце концов умаляет ценности и потому ведет к мещанству, опустошает бытие, не создает новых скрижалей. Свобода, взятая отвлеченно, пустая свобода ни для чего есть рабство, бесхарактерность и безличность. Свобода должна иметь свой предмет, должна быть на что‑нибудь устремлена.
Ницше многих соблазнил и создал стадо ницшеанцев, стадо микроскопических «сверхчеловеков»[171]. А демонизм Ницше — явление огромное, истинно новое, безмерно важное для нашего религиозного сознания. От Ницше нельзя так легко отделаться, как думал отделаться Вл. Соловьев[172] Старые лекарства не помогают от новых болезней. Вся сложность и глубина проблемы Ницше в том, что он был таким же благочестивым демонистом, как и Байрон, что богоборчество тут не темная, злая сила, а временное затемнение религиозного сознания от добрых, творческих измерений религиозной стихии человеческого бытия. Новый опыт человечества, бесконечно важный для полноты религиозного сознания, не осмыслен еще, не соединился еще с Разумом — Логосом, — вот в чем недоразумение благочестивого демонизма. Таков Иван Карамазов, таковы многие люди нового времени, переживающие тяжкий кризис, сгибающиеся под бременем сложности, еще не осмысленной; богоборчество их не есть метафизическое отвращение к Богу и окончательное избрание зла, люди эти ищут, идут расчищать путь человечеству, Дух Божий невидимо и неведомо присутствует в них и ошибки их сознания простятся им. По словам Христа, спасутся богоборцы, не совершившие хулы на Духа Святого. И Иов боролся с Богом. Без такого богоборчества нет богатой мистической жизни и свободного религиозного выбора. Все новые ьфченики Духа, все томящиеся и шцушие, неудовлетворенные уже односторонней, частной, неполной религиозной истиной, предчувствующие биение новой религиозной жизни, не сознанной еще, —совершают ли они хулу на Святого Духа? Быть может, неразгаданное еще, таинственное и влекущее в демонизме есть одна из сторон Божества, один из полюсов добра, и будет понятно это лишь в религиозном синтезе конечного фазиса мистической диалектики бытия.
171
Понятия «сверхчеловек» и «сверхчеловеческое» в этой и другах статьи Бердяева употребляются в двух значениях. Первое, отрицательное, значение идет от ницшеанской трактовки, когда «сверхчеловек»~«человсxo6oiy, т. е. человеку, обоготворяющему себя, почитающему себя богом. Во втором положительном значении понятие «сверхчеловек» близко к понятию «Богочеловек».
172
Упрек В. Соловьеву в том, что от «Нищие нельзя так легко отделаться<…>, связан с работой Соловьева «Идея сверхчеловека» (1899) и с его «Краткой повестью об антихристе», в которой антихрист постоянно называется сверхчеловеком. Бердяев не совсем прав, упрекав Соловьева в легком отношении к ницшеанской идее сверхчеловека: ведь Соловьев в этой небольшой работе дал достаточно точную характеристику ее. Во–первых, философ включил ницшеанскую идею «сверхчеловека» в число трех «очередных», «модных» идей — «экономического материализма», «отвлеченного морализма» и «демонизма сверхчеловека» (см.: Соловьев Вл Соч.: В 2 т. М., 1990. Т. 2. С. 627), и связал их с тремя «крупными именами — Марксом, Л. Толстым, Ницше». Во–вторых, Соловьев положительную сторону ницшеанской идеи сверхчеловека связывает с будущим человека, с выбором им лсизненной дороги, т. е. своей судьбы. Достаточно точно определил он и отрицательную сторону идеи «сверхчеловека»: «Презрение к слабому и больному человечеству, языческий взгляд на силу и красоту, присвоение себе заранее какого‑то исключительного сверхчеловеческого значения — вопервых, себе единолично, а затем себе коллективно, как избранному меньшинству «лучших», т. е. более сильных, более одаренных, властительных или «господских», натур· которым все позволено, так как их воля есть верховный закон до прочих, — вот очевидное заблуждение ницшеанства» (Соловьев Вк Цит. соч. С. 628). Положительное, не опошленное содержание ницшеанской идеи «сверхчеловека» Соловьев видит в том, что «есть сверхчеловеческий путь, которым шли, идут и будут идти многие на благо всех, и, конечно· важнейший наш жизненный интерес — втом, чтобы побольше людей на этот путь вступали, прямее и дальше по нему проходили, потому что на конце его — полная и решительная победа над смертью» (Там же. С. 633—634).