— Как Эллочка-людоедка! — Она засмеялась низким, грудным смехом с едва уловимой хрипотцой.
А Игорь Всеволодович возблагодарил Бога за то, что ничего подходящего из этой серии в тот день не было.
Однако ж мог обещать твердо, и он действительно нашел бы хоть супницу, хоть половник с кухни самого императора, переполошив всю антикварную Москву, — и значит, будет еще одна встреча.
А потом, возможно, еще одна.
Ничего большего в этот миг он не хотел — только видеть ее и слышать низкий с хрипотцой голос.
Они обменялись телефонами.
Ее визитка была простой и, пожалуй, слишком лаконичной; «Елизавета А. Лемех».
И все.
Внизу телефон, первые цифры которого были «418».
«Ну, разумеется, как же иначе?» — с необъяснимым раздражением подумал Игорь Всеволодович.
Телефонные номера самых серьезных объектов — сиречь домов и дач наиболее значимых персон — на Рублево-Успенском шоссе начинались цифрами «418» или «419». Эта малосущественная информация была как раз из тех деталей, вроде наушника из «гарнитура» в ухе охранника, по которым Непомнящий давно научился безошибочно определять место и уровень человека в социуме. Что немаловажно вообще и особенно для серьезного антиквара.
— Сюда не звоните никогда. Это телефон охраны, там не скажут ничего вразумительного, по определению. Я откликаюсь вот по этим…
Мелким, летящим почерком она дописала на визитке еще два номера: домашний — он начинался также «418…» — и мобильный.
И исчезла.
Оставив слабый горьковато-пряный запах неизвестных Непомнящему духов.
И только.
Москва, 3 ноября 2002 г., воскресенье, 19.10
Дорога домой не принесла ожидаемых неприятностей.
Город был почти пуст, а грязная подмерзшая кашица под колесами оказалась не такой уж проблемой.
Маленький спортивный Mercedes стремительным серебристым зверьком распластался по мостовой — и оказалось, несмотря на низкую посадку, держал дорогу отлично.
К тому же Лиза давно освоила автомобиль, именно этот, со всеми его капризами, положенными аристократическому отпрыску, непростым нравом и категорической — как утверждали многочисленные специалисты — непригодностью для русских дорог.
Особенно зимой.
К тому же терпеливо, как ребенку или не слишком толковому человеку, ей объясняли: эта машина хороша, когда в гараже еще как минимум пара приличных авто — лимузин для поездок с шофером и внедорожник — на случай сюрпризов русской погоды. И вообще. На всякий случай.
Аргументы были сильными, практически не убиенными — тем более что облюбованный кабриолет должен был стать единственной ее машиной. На все случаи жизни, Все было так, и тем не менее, выслушав всех, Лиза поступила по-своему.
И не пожалела.
Ни разу, хотя прошло уже три года и на спидометре было почти семьдесят тысяч километров.
Он и теперь не подвел, домчав из центра города до дома на Рублевке всего за пятьдесят минут.
А дома было хорошо — тепло, несмотря на промозглый вечер, тихо, уютно.
Она разожгла камин и распахнула шторы на высоком окне в гостиной. Уже давно стемнело, но свет из окна проникал в сад. Видны были мокрые стволы древних сосен, местами схваченные белым налетом инея. И тонкие березы, сгибаемые порывами злого ветра. Вдобавок пошел снег, и крупные снежинки, отчетливо различимые во мраке, метались по выстуженному саду.
И пусть.
Лиза почти сознательно бросала вызов злому буйству непогоды — она была под защитой своего надежного дома, любимых вещей, собранных кропотливо и придирчиво, потому что по крупицам собиралось не что-нибудь — маленький мир, который будет окружать ее большую часть жизни, а возможно, всю оставшуюся жизнь.
И трескучий огонь в камине — тоже был сейчас на страже ее покоя.
Пламя к тому же удачно отражалось в оконном стекле.
Нерукотворный пейзаж завораживал — мерцающие языки огня во тьме, в вихре мокрого снега.
«Вот так и нужно, так и должно быть — всегда, все нипочем. Все», — подумала Лиза, заглядевшись на странное отражение.
И заплакала.
Настроение на самом деле было отвратительным и — самое противное и пугающее — становилось все хуже.
Случайное — черт бы его побрал! — давешнее воспоминание все-таки разбередило душу.
Процесс оказался необратимым.
И был один способ хоть как-то смягчить подступающую боль — взять его в свои руки.
— «Вы хочете песен — их есть у меня!» — сказала Лиза, обращаясь к мокрым соснам. — Желаете воспоминаний? Извольте. Только сначала, если вы, конечно, позволите, я сварю себе кофе и налью коньяка. Да-с, коньяка. И не надо качаться так укоризненно — я не спиваюсь и не сопьюсь, потому что не спилась. И не сяду на иглу. По той же причине. Но коньяка сейчас хряпну. Хоть тресните.
Все было сделано, как сказано, — она вообще привыкла неукоснительно исполнять собственные решения, чего бы это ни стоило.
С чашкой кофе и пузатой рюмкой коньяка Лиза уселась с ногами в тяжелое кресло у камина так, чтобы чувствовать жар огня и наблюдать разгул непогоды.
— Это ведь тоже не от хорошей жизни. Доказываю кому-то, что сильна, как прежде. И ветер, дескать, и буря мне нипочем. Ну, будь здорова, Лизавета Аркадьевна!
Глоток коньяка был большим — темно-янтарной жидкости в пузатом бокале заметно поубавилось.
А кофе лишь пригубила, с наслаждением вдохнув острый пряный аромат.
И подумала: "Чего, спрашивается, корчусь в непонятных душевных судорогах? Разве не вот оно — счастье, под рукой. Свобода, дом, возможность вечером сидеть у камина и пить кофе с коньяком, а завтра — если надоест — махнуть в Париж. Не с тем, конечно, размахом, что прежде, без опустошительных визитов на rue Cambon[39].
Так ведь сколько пропущено, не замечено в том же Париже из-за вечной беготни между avenue Montagne[40] и rue Cambon, поздних завтраков в собственных апартаментах Hotel de Criilon, обедов в «La Grande Cascade»[41] и ночных плясок в «De Bain et de Souches»[42] и прочей светской суеты.
Теперь все можно было организовать совсем по-другому: прилететь с одной сумкой, в джинсах, теплом свитере и легкой куртке — в Париже сейчас тепло, хотя могут зарядить дожди.
И разумеется, в кроссовках — это наипервейшее условие!
Сколько прекрасных минут, а то и целых вечеров и даже ночей омрачено неустойчивыми высокими каблуками, пригодными для того, чтобы пройти от машины до очередного парадного подъезда.
А машины! Что, скажите на милость, можно увидеть из окна лимузина?
Нет, в Париж Надо входить пешком, неприметной личностью из клана «унисекс».
Питаться в маленьких бистро — длинными батонами белого хлеба, начиненными паштетом и зеленью, запивая дешевую еду дешевым же красным вином.
Остановиться следует в маленьком недорогом отеле, а еще лучше — частном пансионе, из числа тех, что еще помнят русских, искавших дешевое жилье в году 1920-м, а может, 1921-м.
Внезапно Лиза подумала, что сама чем-то напоминает тех русских, что безудержно гусарили в Ницце, покупали прибрежные виллы и забывали о них уже на следующий год, строили на Лазурном берегу православные соборы…
А после крутили баранки такси, развозя под утро парижских проституток, и делали вид, что не узнают в пассажирках соотечественниц.
Да что там соотечественниц — сестриных гимназических подруг.
И все время искали жилье подешевле, сначала — в Париже, потом — все дальше, в пригородах, пока не обосновались в промышленном Бьянкуре.
Уже совершенно непохожие на прежних себя — иностранные пролетарии, удачно нанятые империей Рено.
Лиза еще отхлебнула коньяку и решила, что несколько сгущает краски.
Не относительно старых русских в Париже.
Относительно себя.
Москва, 3 ноября 2002 г., воскресенье, 20.55
Город опустел внезапно, хотя было еще не слишком поздно.