Я тоже рассмеялась, потому что, когда я отступила в холл, он последовал за мной.
— Говорят, — сообщил он, продвигаясь вперед, — что ты странное маленькое создание, никуда не выходишь и никого не приглашаешь к себе. А этот дом — твой заколдованный замок.
— Кто говорит? — Я все еще пятилась, увлекая его за собой.
— Фред и Джерри.
— Они так сказали?
— Ну… — У него хватило такта, чтобы изобразить смущение. — Немного другими словами. Но так звучит лучше. Более романтично.
К этому моменту мы уже были в комнате.
— У меня есть водка. — Я подняла бутылку.
— А у меня шампанское. — Он показал мне свою.
— Смешай, — предложила я.
— Фу, — вдруг сказал он, и я подумала, что это относится к моей идее. Но он поднял ногу и рассматривал ее. К каблуку прилипла шоколадная конфета. Я наклонилась, чтобы снять ее, и почувствовала его руку на своей голове. «Вот оно, — подумала я. Прикосновение было как электрический разряд. — Он собирается меня соблазнить. Как здорово!» Но нет, я ощутила только внезапную потерю. Он что-то забрал у меня. Хризантему.
— Она засохла, — заметил он удивленно.
— Так происходит со всем, что прикасается ко мне. — Я ударилась в патетику. — Представь, что это герань.
— Что представить?
Я сидела на корточках, держа в руке конфету.
— Неужели ты не знаешь вашего Элиота?
Он сдержанно покачал головой, кудри рассыпались по плечам. Я пришла в восторг. Он был здесь, в моей комнате. У меня. Но как его удержать? Ладно, допустим — он актер. Актеров привлекают тексты. Ergo[14] — я знала текст, лучшие его образцы хранились у меня в голове. И вдохновение, которое я тщательно контролировала в школе, и воспоминания, запертые глубоко в душе, — все вдруг хлынуло наружу. Я стремилась удержать Финбара Флинна, и если я хотела добиться своего, то должна была и развлекать, и воодушевлять его. Гость снял шляпу, и стало понятно — он останется.
— Ты ведь актер. Ты должен знать Томаса Стернза Элиота.
— Ты имеешь в виду «Вечерний коктейль»?
— Не надо мыслить настолько узко. Я говорю о поэзии — замечательных, чудесных стихах…
Он выглядел недовольным. До чего же он был хорош! Финбар Флинн напряженно застыл на краешке дивана, идеальные складки белого пальто спадали вниз, а еще — это необыкновенное лицо, которое нельзя было назвать идеально красивым.
— Время идет, — сказал он, взглянув на часы.
— Съешь конфету, — предложила я, стараясь, чтобы это прозвучало очень обольстительно, и протянула ему отвратительный мятый кусок шоколада, который недавно сняла с его ноги.
Финбар открыл рот, и я сунула в него конфету. Внутри было мягко, тепло и влажно, и, вытаскивая палец, я чувствовала неровности в глубине. Я облизала палец — липкая сладость смешалась с его слюной, — и подумала, что Джон Донн в своей «Блохе» со сверхъестественной точностью описал подобную ситуацию. Причмокнула от удовольствия.
— Какой красивый жест, — произнес он восхищенно. — Ты всегда так развлекаешь мужчин?
— Честно говоря, я не часто общаюсь с мужчинами…
— А должна. — Финбар поднял бровь. — Честно говоря, они не так уж плохи… — Он все еще держал хризантему.
— Потряси ее, — попросила я.
Он засмеялся.
— Ну же, давай, потряси.
Он сделал то, что я просила, по-прежнему смеясь. Часы на стене в холле, купленные Джеком в лавке старьевщика — когда-то они были нашей гордостью, — начали бить двенадцать. Они всегда спешили на пять минут, почти как их владелец.
— Завяла? — спросила я.
— Скорее всего. — Он смотрел на цветок с серьезным видом.
— И это герань? — Я подмигнула Финбару.
Он поднял цветок.
— Герань, — согласился он. — Сильно увядшая.
Я встала… Расправила платье и повернулась к нему, как ребенок, который готовится выступить на празднике.
— Я красивая? — Я чувствовала, что прекрасна.
— Спору нет, ты красавица. — Финбар Флинн включился в игру. У меня голова закружилась от осознания этого или, возможно, от водки, но я продолжала.
— Тогда прочитаю тебе кое-что, — предложила я. Он снова сел на диван, устроился поудобнее и помахал сухим цветком.
— Готов?
— Готов.
И я начала.
Часы пробили полночь, но это не имело значения.
Я забыла несколько строк, но это тоже было не важно.