Ануш сделала шаг по направлению к выходу.
— Не так быстро! — Он взял ее за руку. — Откуда ты знаешь мое имя?
— Вы разговаривали с лейтенантом, — ответила Ануш. — Я слышала, как он назвал вас капитан Орфалеа.
— Джахан. Меня зовут Джахан.
Солнце клонилось к закату, и в церкви стало темнеть. Был виден лишь силуэт капитана в ореоле света, льющегося из открытой двери.
— Ты не ходишь на пляж. Я тебя там не видел…
— Вы следите за мной?
— Конечно нет. Я просто переживаю из-за того, что усложнил твою жизнь.
— Она не такая сложная, как танцы с турецким офицером.
Капитан захохотал, запрокинув голову.
— Я действительно поставил тебя в неловкое положение, но выражение твоего лица при этом было таким, что стоило на него посмотреть.
— У нас в деревне все следуют обычаям, капитан. А такого обычая, когда военный флиртует с деревенской девушкой при всех, я не знаю. Особенно если он такой плохой танцор, как вы!
Капитан смущенно улыбнулся.
— Мадемуазель Ануш… Если мне еще когда-либо выпадет честь танцевать с вами, я обещаю, вы заметите мои успехи.
Он отпустил ее руку и позволил девушке выйти наружу.
Дневник доктора Чарльза Стюарта
Господину Генри Моргентау,
Послу США в Османской империи
Константинополь
Дорогой Генри,
Я очень благодарен тебе за отправку нам посылок для Хетти из Константинополя. Однако, открыв их, мы обнаружили с неким разочарованием, что дамы из Материнского общества Иллинойса сочли необходимым послать нам рукавицы и кашне в эту самую жаркую весну из всех, что я провел здесь.
Семена или даже мизерное количество презренного металла обрадовали бы нас гораздо больше, но, несомненно, зимой мы оценим эти подарки.
В ответ на твой вопрос о здоровье Хетти отвечаю: жаркая погода поспособствовала излечению бронхита, и она выглядит гораздо лучше. В ее школе дела идут хорошо, туда ходят ученики обоих полов в возрасте от шести до пятнадцати лет.
Недавно был назначен турецкий мудир[26], он следит и за процессом образования в школе, и Хетти проводит уроки в его присутствии, он всегда тихонько сидит сзади. Он явно обеспокоен, что дети будут слишком образованны, и поэтому забрал большинство старших мальчиков для работы на железной дороге и в дорожных бригадах. Их бедные матери пришли ко мне, надеясь, что я смогу как-то повлиять на ситуацию, но все мои прошения ничего не дали, я словно бился о глухую стену. Мне говорят, что идет война и все должны вносить свою лепту.
Твои новости об аресте видных армян в Константинополе тревожат меня, но мне известно, что городские армяне стали очень политизированными в последние годы. Это восстание в Ване не способствует решению вопроса, а демонстрация солидарности с Империей могла бы улучшить ситуацию. Я не могу не думать о том, что могут просто обвинить армян во всех грехах, особенно сейчас, когда ради победы делается все возможное.
Собственно, вот я и подошел к главной причине, побудившей меня написать это письмо. Мислав Акинян, старый фермер и коренной житель деревни, был недавно арестован и помещен в тюрьму Трапезунда. Жандармы обыскали его ферму и обнаружили винтовки и комплекты амуниции. Измена, безусловно, — серьезное обвинение, но он меньше всего похож на повстанца. Его сын молод, и кто знает, во что он может быть вовлечен. Но старик просто на такое не способен. Уполномоченные органы отказываются сообщить, что они намерены с ним делать, и у меня такое впечатление, что вали знает больше, чем говорит.
Нет надежды, что жандармы его выпустят, и я решил обратиться к тебе, вдруг ты сможешь что-то предпринять? Любое заступничество будет высоко оценено его родными, которые сильно обеспокоены.
Конечно же, Хетти и я также будем тебе очень благодарны за твою доброту и помощь в этой ситуации, как и во многих других.
Опять возвращаясь к вопросу нашей безопасности, хочу подчеркнуть, что я очень ценю твою заботу, но, если Америка все-таки присоединится к союзникам, если это все же произойдет, не может быть и речи о том, чтобы мы покинули пределы Империи. Ты же понимаешь, Генри, как много здесь поставлено на карту. Я благодарен за то, что ты постоянно информируешь нас о происходящих переменах, но мы с Хэтти решили пока переждать. В любом случае я уверен: если Америка вмешается, война закончится быстро.
Я надеюсь, Генри, причина следующего моего письма будет куда более приятной.
Пожалуйста, передай Жозефине и детям наилучшие пожелания.
Искренне твой,
Чарльз Стюарт
Ануш
Когда Ануш в утреннем свете спустилась с чердака, весь дом еще спал. Скрипели и ворчали старые балки над головой, а внизу было тихо и спокойно. Пройдя на цыпочках мимо бабушки, она посмотрела на дверь Хандут. Та была плотно закрыта.
Ануш вышла в сад, а потом на узкую улочку, ведущую к окраине деревни. Удаляясь от селения, девушка прошла через лес по направлению к пляжу.
На полях и изгибе тропы туман уже растаял. Солнечные лучи сверкали на волнах, казалось, еще спящего моря. Ануш почувствовала, что солнце нагрело волосы под косынкой, и подставила ему лицо. Было самое дивное время дня, когда жара еще не приглушила пения птиц и полуденное марево не стерло четкую линию темно-зеленых сосен.
Ануш старалась думать лишь об утреннем воздухе и запахе моря, но мысли то и дело возвращались к капитану Джахану. Девушка вспоминала, как они танцевали тамзару, его рука обвивала ее талию. Она чувствовала аромат его одеколона — смесь запахов сосновых иголок и костра. Помнила глаза мужчины: карие с длинными, как у девушки, ресницами.
Все не могла забыть, как он смотрел на нее — так, что ей казалось, будто она полностью в его власти. И этот его жадный взгляд, который напомнил ей о Хусике…
Она достигла береговой линии и спустилась к высохшему руслу реки, намереваясь идти по каменистому дну. Русло в конце концов выходило на пляж, куда она приводила детей доктора Стюарта, но его более узкий рукав вел в небольшую бухточку.
Камни были скользкими, русло резко спускалось к морю, и Ануш пришлось двигаться на четвереньках, пока она не достигла прибрежной полосы гальки.
С того места, куда она забралась, был виден весь берег залива, от песчаных дюн на западе до громадных утесов на востоке.
Волна схлынула, мокрый, цвета табака песок был гладким и нетронутым.
Девушка подошла к кромке воды, где лежали усыпанные мухами водоросли и виднелись следы чаек.
Легкий бриз трепал концы ее косынки, пока она шла вдоль моря, направляясь к ступеням, выбитым в каменном склоне. Маленькая церковь на вершине утеса была отрезана от мира, так же как и этот пляж внизу, и звук ее шагов эхом разносился вокруг.
Ануш глубоко вдохнула. Пахло солю и сыростью.
Там, внизу, раскинулось пустынное зеленое море. Лишь одна рыбацкая лодка разрезала линию горизонта. Ануш сидела некоторое время, наблюдая, как солнце искрится на морской глади и как молодой тюлень резвится у подножья утеса.
Мысли ее блуждали. Девушке вспомнилось все, о чем она думала в день свадьбы Парзик.
Она прижала ладони к горящим щекам и встала. Придерживая юбку, стала спускаться по ступенькам к пляжу. Песок начал высыхать и набивался в ботинки, ей пришлось сесть на камень и вытряхнуть его. Как только она вновь зашнуровала ботинки и спрятала под косынкой растрепавшиеся волосы, начала карабкаться по камням. Ануш не заметила, что один из шнурков развязался, и, наступив на него, она грохнулась на колени.