Муж Гохар трудился в поте лица, чтобы собрать необходимые деньги, но их всегда было недостаточно. Землю и дом забрали и продали Казбеку за треть его стоимости. Всю оставшуюся жизнь Арам платил человеку, которого ненавидел за то, что тот получил принадлежавшее нашей семье по праву.
— Это убило его, — заключила Гохар.
— Но Казбек армянин, как такое могло произойти?
— Казбек заключил сделку с дьяволом, и тот за ним присматривает. — Гохар обернулась, будто он мог подслушать, прячась за лестницей, ведущей на чердак. — Та история, которую я рассказывала тебе про мою мать и сестру, — продолжила она, — о том, что их сожгли на костре… это не совсем правда.
Она вздохнула, посмотрела в окно.
— Моя сестра Гарун была незамужней и жила с матерью в Андоке, это возле Сасона. С момента рождения она была не совсем нормальная. Внешне это не проявлялось, но ее разум не развился дальше уровня шестилетнего ребенка, поэтому она, будучи взрослой женщиной, жила вместе с родителями. К тому времени я уже была замужем и жила здесь вместе с твоим дедушкой и двумя нашими сыновьями. Как я часто тебе рассказывала, Андок — очень красивое место. Город расположен у подножья горы Джебин, между горой и городом раскинулся небольшой лес. История, которую я намереваюсь тебе рассказать, произошла в 1894 году. Я отлично запомнила этот год, потому что один из моих сыновей, твой отец Корюн, как раз обручился с твоей матерью. Дело было в августе. Уже много недель не было дождя и стояла ужасная жара.
Султан Хамид, Кровавый, как его прозвали, как раз распустил парламент в Константинополе и приостановил действие Армянской национальной конституции. Конечно, в Сасоне и Трапезунде люди мало интересовались действиями султана. К сожалению.
Как и сейчас, все армянские мужчины ушли. Некоторые были призваны в армию, но большинство просто пряталось из-за резни в Джели-Гузане. Однажды турецкие солдаты прибыли в Сасон. Они собрали всех женщин и детей и погнали их в лес. Женщины думали, что там они будут в безопасности, и не пытались убежать — до того, как солдаты подожгли лес, а тех, кто не сгорел заживо, расстреляли. Мой отец умер во сне за два года до этого, а матери и сестре не так повезло.
Ануш обняла ноги бабушки, не зная, что и сказать. Она не могла до конца поверить в эту историю. А что, если это только легенда, сочиненная, чтобы пугать армянских детей, тем самым защищая их от злых турок? Эту историю Ануш не слышала раньше, Хандут никогда ничего подобного не рассказывала.
— Ты должна это знать, Ануш. Ты должна понимать, что делаешь!
— Я знаю, что я делаю. Джахан не такой!
— Он турок. И способен на такое, чего ты даже не представляешь!
— Если бы ты знала его так, как я…
— Я молюсь Богу, — женщина закрыла глаза, — чтобы я этого никогда не узнала!
Дневник доктора Чарльза Стюарта
Сегодня в первый раз за все время работы Манон не явилась в больницу. Точнее говоря, она пришла утром и сразу же ушла, что весьма меня встревожило. Раньше такого не случалось — она никогда не отсутствовала на работе, ни из-за болезни, ни по какой-либо иной причине. Я забеспокоился.
Было облегчением узнать, что она вывихнула лодыжку, споткнувшись о швабру, вышла из себя и стала кричать на студентку-медсестру Патиль, которая оставила эту самую швабру на полу. Кроме этого все было в порядке.
Поручив Бедросу и Григору посетить последних пациентов, я пошел проведать Манон. Я впервые шел в ее жилище — домик с двумя комнатами позади диспансера, который изначально предназначался для смотрителя. Я постучал, но мне явно были не рады. Голос Манон четко и недвусмысленно велел мне убираться:
— Allez — vous en!
Проигнорировав приказ, я назвал себя, в ответ — продолжительное молчание. Наконец мне велели открыть дверь и войти.
Внутри было тяжело ориентироваться из-за темноты — шторы были опущены. Как только мои глаза привыкли к полумраку, я заметил Манон, сидящую на диване. Ее нога покоилась на пуфике.
Она велела мне открыть шторы, прежде чем предложила сесть.
В свете, льющемся через запыленное окно, я увидел, что комната чистая и уютная, как я и ожидал, однако казалось, что в ней слишком много вещей, хотя мебели было мало — два кресла, раскладной стол у одной из стен, возле него — одинокий стул. Большой исфахан[27] лежал на полу в центре и буйством красок оживлял комнату, но мое внимание привлекла стена за Манон.
Она вся была занята сувенирами: коллекция четок, выполненных из полудрагоценных камней; паранджи различных стилей, в том числе и выглядевшая так, будто она сделана из стали, а на самом деле из отшлифованной кожи; макраме; на одной полке с курильницами выстроились латунные и медные кофейники, на другой — маленькие шейкеры[28] с рынка золота. Были здесь и молитвенные коврики, и миниатюрные иконы — пожалуй, самые ценные предметы в этой комнате. На шелковых нитях висели, будто застывшие в пространстве, серебряные ханджары — короткие изогнутые кинжалы, вложенные в изысканные ножны.
Меня удивили не только все эти предметы, но и то, как Манон выставила их.
Я никогда не считал ее человеком, который интересуется таким вещами, но, похоже, были такие стороны натуры Манон, о которых я не подозревал.
— Мои дети… — сказала она, окидывая взглядом всю эту выставку.
Я спросил у нее про вывихнутую лодыжку, и после того, как я отмел ее невразумительные объяснения, она милостиво позволила мне обследовать ногу. Лодыжка опухла, на ней расцветал сине-зеленый синяк, скорее всего, весьма болезненный. Я посоветовал подержать ногу в холодной воде и пообещал прийти позже, чтобы наложить повязку.
— Я уже держала ее в холоде, а повязку в состоянии наложить сама! — последовала презрительная отповедь.
— Ну что ж, если тебе еще что-то нужно…
— Никаких повязок, вон!
Мне понадобилась пара секунд, чтобы понять: она дурачится!
— Мурзабей! Ты все еще не простила меня!
— Нет!
— Тогда прими мои извинения и мои поздравления с благоприятным итогом!
— Accepté[29].
Я собрался уходить, но Манон настояла на том, чтобы я выпил стакан виноградного сока. Она кивком указала на угол комнаты, отгороженный занавеской, за которой я обнаружил раковину, полки с посудой, маленький кухонный шкафчик и буфет. Взяв графин с соком, я наполнил два стакана и вернулся к Манон.
Некоторое время мы обсуждали ее коллекцию, особое внимание уделив ханджарам. Я сказал, что Мурзабей умер бы от зависти. При упоминании его имени лицо Манон помрачнело.
— Он убийца и вор! Его не следовало впускать в больницу!
— В больницу любой может прийти, — запротестовал я. — И к тому же я не хочу быть тем человеком, который ему откажет.
По тому, как Манон смотрела на меня, я понял: у нее что-то на уме. Она спросила, как я познакомился с Мурзабеем. Я ответил, что много лет назад я ампутировал ему руку после того, как ему отсекли пальцы. У меня тогда не было выбора, потому что двое его людей наставили на меня ружья, завязали мне глаза и отвели в лагерь Мурзабея, расположенный далеко в горах.
В те времена Мурзабей часто переезжал с места на место и никому не позволено было знать, где он прячется. К счастью для меня, мы оба живы и имеем возможность рассказывать эту легенду.
— Разве не странно то, что он пришел сюда, в больницу? — спросила Манон.
Я сказал, что это действительно несколько странно, но сейчас вообще странные времена и не следует заострять на этом внимание. Манон это не убедило. Она хотела знать, почему преступник беспрепятственно проник в больницу и разбил лагерь под носом у местных жандармов.
28
Шейкер — название целого ряда ударных музыкальных инструментов (перкуссии), используемых для создания ритмов, а также придания музыке оригинального звучания. Представляет собой закрытую емкость из твердого материала, частично наполненную мелким сыпучим содержимым. Шейкеры имеют разнообразные размеры, форму и вид.