— Я хочу спать.
— Ты только и делаешь, что спишь! И у Мадлен есть более приятные занятия.
— Скажи ей, пусть придет позже.
— Джахан, окажи мне любезность — смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.
Он лег на спину и увидел мать, державшую его костыли, и служанку со стопкой белья в руках.
Джахан неохотно отбросил одеяло и сел. Мать посмотрела на его культю в бинтах. Рана перестала сочиться — бинты были сухие. Удовлетворенно кивнув, мадам Орфалеа поставила костыли рядом с кроватью.
— Твоя одежда на стуле, — сообщила она. — Пришел парикмахер твоего отца. Позвони в колокольчик, когда оденешься.
— Я вполне в состоянии побриться самостоятельно.
— Как пожелаешь! — Мать задержалась в дверях. — Твоему отцу сегодня немного лучше. Он хочет увидеться с тобой.
— У меня нет никакого желания общаться с ним.
— Джахан… пожалуйста!
— Я позавтракаю в своей комнате.
После того как мать и Мадлен ушли, мужчина упал на кровать в полном изнеможении и закрыл глаза. Он начал вспоминать последние недели, проведенные в Сивасе: вонь больницы, грязь, забитые кроватями с ранеными коридоры, солдаты, зовущие матерей, препирательства санитаров относительно того, кому достанется имущество еще не умерших воинов.
Джахан видел лицо Муслу, с тревогой всматривающегося в него, ему казалось, что и Армин был рядом и говорил, что ему собираются отрезать ногу. Или это был лишь сон… Во сне он видел и Мурзабея. Бандит стоял около его кровати, держа в руке огромный ятаган, лезвие было покрыто грязью и пятнами засохшей крови. Во сне Джахан молился, чтобы ятаган оказался слишком тяжелым или был сломан, но Мурзабей поднял его над головой, лезвие блеснуло в солнечном свете, и по лицу Джахана потекло что-то теплое, он услышал, как кто-то вскрикнул, и все погрузилось во мрак забытья.
Сев на кровати, Джахан взял костыли и с их помощью встал. Пора выйти на улицу. Прогулки стали способом избегать чрезмерного внимания родных. Его настроение пугало домочадцев, а их предложения помочь всегда вызывали у него вспышки необузданной ярости.
Спуститься по лестнице было непросто, но силы возвращались к нему, и, спускаясь, он уже не заваливался на одну сторону.
На мощеных улицах было сложно управляться с костылями, кожа на руках вся ободралась, но Джахан не сдавался. Никто не оглядывался на одноногого военного. К 1916-му году жители Константинополя привыкли видеть искалеченных и раненых.
Сначала он, ковыляя мимо кафе и посольств, доходил лишь до площади, которая располагалась недалеко от Гран Рю, но через какое-то время уже смог дойти до пристани, пересекал мост Галата и бродил по мусульманской части Константинополя.
Этот день он провел, блуждая по улицам, находя пристанище в кофейнях и у лотков продавцов рак´ы[50], пока не пришло время возвращаться домой.
Поскольку фонари не горели, Джахан часто возвращался уже в полной темноте. В один из таких вечеров он споткнулся, когда его окликнули возле моста Галата.
— Капитан Орфалеа!
— Муслу!
— Сэр… вы ушиблись?
— Нет, все в порядке, просто споткнулся. Я рад тебя видеть, Муслу!
— Взаимно, сэр!
— У меня не было возможности написать тебе и поблагодарить за все, что ты сделал для меня.
— Я все равно не получил бы вашего письма. Я был на побережье Средиземного моря. Наш полк возвращается туда через два дня. Да будет вам известно, туда перебросят всю армию.
Солдат пытался не пялиться на культю капитана.
— Позволь мне купить тебе кофе, — предложил Джахан. — «Бриошь» еще открыта.
Мужчины зашли в кофейню, укрывшись от ветра, дующего с моря, заказали кофе и пахлаву.
— Вы хорошо выглядите, господин.
— Ты тоже, Муслу. Где именно ты был на Средиземном море?
— В Галлиполи. Там было просто ужасно. Сообщалось, что АНЗАК[51] союзников потерял тридцать две тысячи солдат, но наши потери были почти так же велики. Пятая армия практически уничтожена.
— Да, я знаю. Я слышал.
Муслу с жадностью ел пахлаву.
— А что случилось с остальными? — спросил Джахан. — Они участвовали в боях вместе с тобой?
— Только Дюзгюноглу и лейтенант Кадри.
— Ахмет! Я все время думал, как он поживает. Как у него дела?
Муслу посмотрел на капитана. В его усах застряли крошки пахлавы.
— Лейтенант погиб, сэр. Поймал снайперскую пулю.
— Мне очень жаль. Я не знал.
— Да и как вы могли об этом знать, господин… У вас хватало собственных проблем. — Взгляд Муслу опустился на ногу Джахана, но он быстро отвел глаза.
Под столом мяукала кошка, и Муслу оттолкнул ее ботинком. Рядом с ними официант начал мыть пол, готовясь закрывать заведение.
— Сэр, — начал Муслу, — тот ребенок в повозке, тот, которого вы прятали… Я все время думал о нем. Слышали ли вы что-нибудь о его дальнейшей судьбе?
— Нет, ничего не слышал.
Все происходившее в Гюмюшхане Джахан помнил очень смутно, но старая женщина, отнесшая ребенка к Стюартам, врезалась в его память. Каждый день он проверял свежую почту и каждый раз был разочарован.
— Вы обязательно услышите о нем, если на то будет воля Аллаха!
— Да будет на то воля Аллаха!
— Дюзгюноглу здесь, сэр, в Константинополе. Он лежит в больнице — его ранило в живот, но врачи говорят, что он поправится. Он спрашивал о вас.
Мужчины проговорили еще некоторое время о военной кампании и событиях последних месяцев. Муслу зевнул, прикрыв рот рукой.
— Многих не стало, господин…
— Да, это так… Скажи мне, когда ты встретился с лейтенантом Кадри в Галлиполи, он не говорил, выжил ли кто-либо из тех людей, которых мы конвоировали?
— Мы никогда об этом не говорили… Но шота потом вернулись. Вы знали об этом, сэр?
— Нет! Я надеялся…
— Дюзгюноглу мне рассказал. Они вернулись и остановили караван.
— И что случилось… с армянами? Хоть кто-то из них…
— Нет, господин, никто не выжил.
Отказавшись от помощи Муслу, капитан встал. Мужчины попрощались.
Практически в полной темноте Джахан пошел домой на Гран Рю и опустился на ступеньки у входа. Ночью похолодало, и от гранитных ступенек веяло могильным холодом. Он так и сидел, пока во всех окнах не погас свет. Небо над головой затянули темные тучи, скрыв все мерцающие звезды.
Дневник доктора Чарльза Стюарта
Сегодня один из последних дней, которые мы проведем в этой стране, и он оказался весьма нелегким. Мы остановились у Генри Моргентау и Жозефины, ожидая парохода, который доставит нас в Афины. У нас осталось невыполненным одно обязательство, и я все откладывал его выполнение вплоть до этого дня.
Сегодня мы отправились в дом полковника Олкея Орфалеа, с которым Генри познакомился, вращаясь в дипломатических кругах. Дом большой, построенный из светлого камня, к входной двери ведут ступеньки с балюстрадами, на втором и третьем этажах балконы с кованым ограждением. Это дом человека, занимающего высокое положение в обществе, и мне было любопытно встретиться с ним.
Служанка провела нас в гостиную, где нас уже ожидала мадам Орфалеа — темноволосая женщина небольшого роста. Она извинилась за мужа, пояснив, что он инвалид и не ведет домашние дела и что она по его поручению встречает нас.
Генри нас представил, и мы сели. Повисло неловкое молчание. Наконец служанка принесла чай и стала сервировать низкий столик.
Лале тихо сидела у Хетти на руках, и мадам Орфалеа отметила, что ребенок очень красив.
Я пил чай, всем сердцем желая, чтобы все поскорее закончилось.
— Простите, мадам Орфалеа, за то, что в письме я не изложил важные подробности, — начал Генри. — Однако эта секретность была необходима. Это весьма деликатное дело, и будет лучше, если вы узнаете все обстоятельства непосредственно из уст доктора Стюарта.
50
Крепкий спиртной напиток, распространенный в Турции и считающийся там национальным напитком.
51
Австралийский и Новозеландский корпус, сформированный для участия в Первой мировой войне.