Общее собрание началось позднее, чем было намечено, 29 апреля. А до этого уже съехавшиеся делегаты торжественно отпраздновали пасху. Наверное, в мыслях Левский возвращался к тому дню, когда восемь лет назад, на пасху, он публично взял назад свой обет служить богу и посвятил свою жизнь, полностью и без остатка, служению свободе — единственному божеству, которое признавал на деле и апостолом которого стал. Всего восемь лет прошло, а как много за это время изменилось! Тогда он был молод и неопытен и скорее ощущал, чем ясно представлял себе, что именно должен сделать, а страна его лежала перед ним как непаханная целина. За эти годы он провел борозды от одного конца Болгарии до другого, от Никополя до Родоп и от Софии до Бургаса. Семя брошено в почву. Правда, иные семена отнесло ветром, другие упали на бесплодный камень, но большинство уже дает плоды, хорошие плоды. Тогда его почти никто не знал, кроме близких соратников; теперь же нет турка или болгарина, который не слышал бы о нем. А завтра его повесят турки, движимые отчаянным стремлением задушить свободу, или народ сделает его премьер-министром, а то и предложит корону, как предложил ее некогда Ивайло.[167] Но ни петля, ни министерский портфель, ни корона его не устраивают. Однажды крестьяне спросили его: «Бай Васил, когда Болгария будет свободна, кого поставим царем?». Он ответил: «Если мы деремся с турками только затем, чтобы получить царя, то мы дураки. У нас и сейчас есть султан. Нам нужен не господин, а свобода и человеческое равенство».
Крестьяне упорствовали.
«Какую же ты службу тогда возьмешь? Тебе же полагается самое первое место?».
«Никакую, — ответил он. — Пойду к другим порабощенным народам и буду делать тоже, что теперь делаю здесь»[168].
И говорил совершенно искренне.
И еще одно прибавилось с пасхи 1864 года. Тогда экстаз возрождения к новой жизни принадлежал ему одному; а теперь его разделяли все собравшиеся. Одни больше верят в бога, другие меньше, но каждый привык с детства считать пасху самым большим праздником в году; теперь для всех них он приобрел новое значение, как для самого Левского восемь лет назад. Особая атмосфера царила во время праздника, длившегося три дня, до самого открытия собрания. Вот как описывает ее Киро Тулешков в своих воспоминаниях:
«Воистину, как будто не тайный Центральный комитет собирались составить, а приготовлялись играть богатую свадьбу; как начали веселиться, есть и пить еще в первый день пасхи, кончили только на третий день вечером. В веселье участвовало душ пятнадцать. Можно бы и не упоминать об этом празднестве, но по-моему, о нем надо сказать, потому что оно продолжалось три дня и три ночи, как я уже упомянул. В этом его значение. За трапезой рекой лились вино и пиво. Пили все… и эти пятнадцать человек были из разных мест, с разными характерами и разными наклонностями. Может, так и было, не спорю, но здесь, на празднике, это было незаметно. Все люди были как один человек. Такого согласия и такого единства — а мне уже 55 лет — я больше никогда не видел и не слышал. Обратное — случалось…
… Во время веселья никто не позволил себе ругать тирана-турка и выкрикивать угрозы, как обыкновенно бывает в таких случаях, и особенно можно было ждать, что до этого дойдет, потому что приготовлялся план разорения турецкой державы. Самое замечательное было, что среди этих пятнадцати человек не нашлось ни одного, кто бы в нетрезвом состоянии затеял ссору или ругань, а ведь подобное было вещью обыкновенной, если собиралось столько народу. Такое было единство. Правда, оно случалось иногда среди истинных хэшей, которые помнили всю Румынию, но не настолько»[169].
167
Ивайло был свиным пастухом, возглавившим крестьянский бунт в 13-м в.; коронован царем в Тырново. — Прим. авт.
169
Из рукописных воспоминаний Тулешкова, хранящихся в Народной библиотеке в Софии. Цит. у Унджиева, цит. соч., стр. 956. — Прим. авт.